Василий Андреевич Жуковский - Все произведения

Белорумяна Всходит заря И разгоняет Блеском своим Мрачную тьму Черныя нощи.

Феб златозарный, Лик свой явивши, Все оживил. Вся уж природа Светом оделась И процвела.

Сон встрепенулся И отлетает В царство свое. Грезы, мечтанья, Рой как пчелиный, Мчатся за ним.

Смертны, вспряните! С благоговеньем, С чистой душой, Пад пред Всевышним, Пламень сердечный Мы излием.

Радужны крылья Распростирая, Бабочка пестра Вьется, кружится И лобызает Нежно цветки.

Трудолюбива Пчелка златая Мчится, жужжит. Все, что бесплодно, То оставляет — К розе спешит.

Горлица нежна Лес наполняет Стоном своим. Ах! знать, любезна, Сердцу драгова С ней уже нет!

Верна подружка! Для чего тщетно В грусти, тоске Время проводишь? Рвешь и терзаешь Сердце свое?

Можно ль о благе Плакать другого?.. Он ведь заснул И не страшится Лука и злобы Хитра стрелка.

Жизнь, мой друг, бездна Слез и страданий… Счастлив стократ Тот, кто, достигнув Мирного брега, Вечным спит сном.

Ода. Благоденствие России, устрояемое великим Ея самодержцем Павлом Первым

Peuple! à vos intérêts je soumettrai les miens, Et les besoins du trône à ceux des citoyens. Si mes soins vigilants vous font des jours propices, Je serai trop payé des tous mes sacrifices.

Откуда тишина златая В блаженной Северной стране? Чьей мощною рукой покрыта, Ликует в радости она? В ней воздух светел, небо ясно; Не видно туч, не слышно бурь. Как реки в долах тихо льются, Так счастья льются в ней струи.

Умолкла брань, престали сечи; Росс на трофеях опочил; Там щит, и меч, и шлем пернатый, И булава его лежит... С улыбкой ангельской, прелестной, В венце, сплетенном из олив, Нисшел от горних стран эфира Сын неба, животворный мир.

Нисшел — Россия восплескала, Пресветлый зря его приход; И миллионы погрузились В восторг, в забвенье, в тишину. Спокоились моря пространны; С весельем реки потекли; Зиятъ престали жерла медны; Молчит все, тихо. Гром заснул.

И кто же сей — вещай, Россия! — Кто сей, творящий чудеса? Кто долу мир с небес низводит, И нову жизнь тебе дает? „То Павел, Ангел мой хранитель; Пример, краса венчанных глав; — Покров мой, щит мой и отрада, Владыка, Пастырь, Иерарх“.

Рекла — и перстом указует Одеян славой мирной трон. О, коль видение прекрасно Открылось взору моему!.. Там восседит, в сияньи солнца, Великий Павел, будто Бог. Престол его поставлен твердо На Росских пламенных сердцах.

Блестящим служит балдахином Ему святой его закон; Его скиптр — кротость, а держава Есть благо подданных его. Венец — премудрость составляет, Блистая ярко на главе; Ее лучами освещает Полсвета Павел с высоты.

В Его деснице зрится чаша, Из коей милости Он льет, Она вовек не истощится: Источник то воды живой. Как тихий дождь, шумя в день знойный, Собой тварь жаждущу свежит: Так Он струит ток благотворный В сердца, приверженны к Нему.

Его чертог есть храм священный, Храм правосудия, любви. Вельможа в золотой одежде, И бедный в рубище простом, Герой с победоносным лавром, Вдова с горящею слезой, Невинный, сильными гнетомый: Все, все равно к нему текут.

Его недремлющее око Всегда на чад устремлено. О их блаженстве Он печется И славу возвышает их. Он все содержит, устрояет, Хранит все, движит и живит; Он сердце, он душа России; Для ней он жертвует собой.

И музы Павлом не забыты: Он им отрада и покров. Его порфирой осененны, Оне ликуют в тишине. Их гласы стройны раздаются, Златые лиры их звучат; Оне свой жребий ублажают, В восторге сладостном поют:

„О Павел! о монарх любезный! Под сильною твоей рукой Мы не страшимся бурь, ненастья: Спокойны и блаженны мы. Ты царствуй — мы дела прославим Твои в грядущи времена; Из лучезарных звезд созиждем Бессмертия Тебе венец“. —

И Павел кротко песни внемлет, Склоняя к ним с престола слух. „Так, юны Музы, — он вещает, — Я буду царствовать; а вы Скажите позднему потомству: — Он под венцом был человек; О подданных, как чадах, пекся; Для них, для них лишь Он и жил.

Гнушался лести и коварства; На троне истине внимал; Для блага общего покоем Он собственным не дорожил“. — Вещал — и новые щедроты Рекою шумной полились; Вещал — и новые законы Сама премудрость изрекла.

О Россы! о дражайши Россы! Каких блаженных, красных дней, Каких отрад, каких восторгов Не можете вы ожидать? Не Царь — Отец, Отец вам Павел; Ко благу, к славе верный вождь. Ступайте вслед за Ним, спешите: Он в храм бессмертья вас введет!

А вы, избранных Россов чада! Отечества надежда, цвет! Растите, в силах укрепляйтесь; Учитесь сердцем Павла чтить; Питайте огнь к нему любови, Питайте с самых юных лет, Чтоб после быть его сынами, И жизнью жертвовать ему.

Под звездным кровом тихой нощи, При свете бледныя луны, В тени ветвистых кипарисов, Брожу меж множества гробов. Повсюду зрю сооруженны Богаты памятники там, Порфиром, златом обложенны; Там мраморны столпы стоят.

Обитель смерти там — покоя; Усопших прахи там лежат; Ничто их сна не прерывает; Ничто не грезится во сне… Но все ль так мирно почивают, И все ли так покойно спят?.. Не монументы отличают И не блестяща пышность нас!

Порфир надгробный не являет Душевных истинных красот; Гробницы, урны, пирамиды — Не знаки ль суетности то? Они блаженства не доставят Ни здесь, ни в новом бытии, И царь сравняется с убогим, Герой там станет, где пастух.

С косою острой, кровожадной, С часами быстрыми в руках, С седой всклокоченной брадою, Кидая всюду страшный взор, Сатурн несытый и свирепый Парит через вселенну всю; Парит — и груды оставляет Развалин следом за собой.

Валятся дубы вековые, Трясутся гор пред ним сердца, Трещат забрала и твердыни, И медны рушатся врата. Падут и троны и начальства, Истлеет посох, как и скиптр; Венцы лавровые поблекнут, Трофеи гордые сгниют.

Стоял где памятник герою, Увы! что видим мы теперь? — Одни развалины ужасны, Шипят меж коими змеи, Остались вместо обелиска, Что гордо высился за век, За век пред сим — и нет его… И слава тщетная молчит.

И что ж покажет, что мы жили, Когда все время рушит так? — Не камень гибнущий величья В потомстве позднем нам придаст; И не порфирны обелиски Прославят нас, превознесут. Увы! несчастен, кто оставил Лишь их — и боле ничего!

Исчезнут тщетны украшенья, Когда застонет вся земля, Как заревут ужасны громы, Падет, разрушится сей мир. И тени их тогда не будет, И самый прах не пропадет. Все, все развеется, погибнет. Как пыль, как дым, как тень, как сон.

Тогда останутся нетленны Одни лишь добрые дела. Ничто не может их разрушить, Ничто не может их затмить. Пред Богом нас они прославят, В одежду Правды облекут; Тогда мы с радостью яви́мся Пред трон всемощного Творца.

О, сколь священна, Добродетель, Должна ты быть для смертных всех! Рабы, как и владыки мира, Должны тебя боготворить… На что мне памятники горды? И скиптр и посох — все равно: Равно под мрамором в могиле, Равно под дерном прах лежит.

От Света светов луч излился, И Добродетель родилась! В тьме мир дремавший пробудился. Земля весельем облеклась; В священном торжестве Природа Объемлет дар для смертных рода; От горних, светлых стран небес Златой, блаженный век спустился, Восторг божественный вселился Во глубине святых сердец.

На землю дщерь Творца предстала, Творений хор ей гимн воспел: Пустыня светлым раем стала; Как крин, повсюду мир процвел; Любовь, невинность, кротость нравов; Без строгости и без уставов, Правдивость, честность всем эгид; Повсюду дружба водворилась, Повсюду истина явилась, Преда́нность, верность, совесть, стыд.

Дохнула Злоба — и родился Кровавый, яростный Раздор; Вздохнул он — вздох сей повторился Среди сердец кремнистых гор; Ужасный яд — его дыханье, Убийство, смерть — его желанье, И мрак — блистание очей. Взглянул — и брани воспылали, Несчастны жертвы застонали, Кровь быстрой полилась струей.

Одеян бурей век железный, Потрясши круг земли, предстал; Померк Натуры вид любезный, И смертный счастлив быть престал. С цепей своих Борей сорвался, В полях небесных гром раздался, Завыл и лес и сонм морей! С лугов Зефиры улетели, По рощам птицы онемели, И светлый не журчит ручей.

Дщерь ада — Злоба есть содетель Бесчисленных лютейших бед; Но не исчезла Добродетель! Она еще, еще живет; Еще ей созидают храмы, Еще куря́т ей фимиамы; Но, ах! златой уж век исчез, В пучине вечности сокрылся, Один лишь луч к нам отделился И добрым мир с собой принес.

Иной гордыни чтит законы, Идет неправды по стезям; Иной коварству зиждет троны И дышит лестию к царям; Иной за славою стремится; Тот злата алчностью томится, Тот ратует с врагом своим, И всяк путь ложный избирает, В ночи как будто бы блуждает; Его дела — ничтожный дым.

И муж, премудростью почтенный, Во испытаньях поседев, Муж праведный и просвещенный Вздохнет, на все сие воззрев; В мечтаньях сих он тленность видит, Порок и зло он ненавидит, А Добродетели кумир В своей душе он обожает, Свою всю жизнь ей посвящает, Его чертог — пространный мир.

Кто правды, честности уставы В теченье дней своих блюдет, Тот к счастью обретет путь правый, Корабль свой в пристань приведет; Среди он бедствий не погибнет, В гоненье рока он возникнет, Его перун не устрашит. Когда и смерть к нему явится, То дух его возвеселится, К блаженству спешно полетит.

О вы, подобье юных кринов! В вас пламень бодрости горит, В вас зрю я доблесть Славянинов — Учитесь Добродетель чтить; В душе ей храм соорудите, Ей мысли, чувства посвятите, Стремитесь мудрых по стезям. Круг жизни вашей совершится, Но солнце ваших дней затмится, Зарю оставя по следам.

Его Превосходительству, Господину Тайному Советнику, Императорского Московского университета куратору и кавалеру Михаилу Матвеевичу Хераскову на случай получения им ордена св. Анны 1-й степени, от воспитанников Университетского Благородного Пансиона Еще, Херасков, друг Минервы, Еще венец Ты получил! Сердца в восторге пламенеют Приверженных к Тебе детей, Которых нежною рукою Ведешь Ты в храм святой Наук, — В тот храм, где Муза озарила Тебя бессмертия лучом.

Дела благие — вечно живы; Плоды их зреют в небесах; И здесь и там их ждет награда: Здесь царь венчает их, там — Бог!

На троне светлом, лучезарном, Что полвселенной на столпах Взнесен, незыблемо поставлен, Россия в славе восседит — Златой шелом, огнепернатый Блистает на главе ее; Венец лавровый осеняет Ее высокое чело; Лежит на шуйце щит алмазный; Расширивши крыла свои, У ног ее орел полночный Почиет — гром его молчит.

Окрест блестящего престола, В бесчисленный собравшись сонм, Стоят полночные народы, С почтеньем долу преклонясь: Славя́нин в шлеме златовидном, Татар с свинцовой булавой, Черкес в булатных, тяжких латах, Бобром одетый камчадал, С сетями финн, живущий в Норде, С секирой острой алеут, Киргизец с луком напряженным, С стальною саблею сармат.

Она сидит — и светлым оком Зрит на владычество свое; Прелестный юноша пред нею, Склоняющ слух к ее словам. «Мой сын! — гласит ему Россия. — Простри свой взор окрест себя; Простри и виждь страны цветущи, Подвластны скиптру моему: Ты в недре их рожден, воспитан, В их недре счастье — жребий твой; В их недре ты свое теченье Со славой должен совершить!

Воззри, и в радостном восторге Клянись и сердцем и душой Быть сыном мне нежнейшим, верным, Мне жизнь и чувства посвятить; Воззри на мощь мою, на славу, Мои сокровища исчисль; Смотри: там Бельт пространный воет; Там пенится шумящий Понт; Там Льдистый океан волнится, В себя приемлющ сонмы рек; Там бурный океан Восточный Камчатский опеняет брег.

Здесь Волга белыми струями Кати́тся по полям, лугам, Благословенье изливает И радость на хребте несет; Там Дон клубится, Днепр бунтует; Уральских исполинов ряд Дели́т там Азию с Европой И подпирает небеса; Сибирь, хранилище сокровищ, Здесь возвышает свой хребет; Херсон гордится там плодами, Прельщающими взоры, вкус.

Цветет обилие повсюду! На тучных пажитях, лугах Стада бесчисленны пасутся; Покрыты класами, поля Струятся, как моря златые; Весельем дышащ, земледел При полных житницах ликует. Там села мирные мои; Там грады крепкие, цветущи; Москва, Петрополь и Казань На бреге быстрых рек, пенистых Главы подъемлют к облакам.

Повсюду в ратном украшенье Блистают воинства ряды; На шлемах перья развевают, На копьях солнца луч горит; Мечи гремят в десницах мощных; Кони́, гордяся, гриву вверх Вздымают, ржут, биют ногами, Крутя́т песок, вьют прах столбом; Огонь летит багряным вихрем Из медных челюстей, гремя; Долины грохот повторяют И эхо предают горам.

На влаге бурных океанов, Расширив белые крыла, Летают в грозных строях флоты, Нося во мрачных недрах смерть; Пенят и Бельт и Понт в стремленье: Пред ними ужас, гром летит… От всех вселенныя пределов Плывут с богатством корабли И, пристаней моих достигнув, Тягчат сокровищами брег: Богатый Альбион приносит Своих избытков лучшу часть;

Волнисту шерсть и шелк тончайший Несет с востока оттоман; Араб коней приводит быстрых, В своих степях их укротив; Китай фарфор и муск приносит; Моголец шлет алмаз, рубин; Йемен дарит свой кофе вкусный; Как горы, по полям идут Верблюды с пе́рскими коврами, — От всех земли пределов, стран Народы мне приносят дани, Цари сокровища мне шлют…

Там в храмах, Музам посвященных, Текут для юношей струи Премудрости, нравоученья; Там в кроткой, мирной тишине, Исполнясь духом Аполлона, Поэт восторг небесный свой Чертами пламенными пишет; Там Праксителев ученик Влагает жизнь во хладный мрамор, Велит молчанью говорить; Там медь являет зрак героя, В нем пламень мужества горит;

Там холст под кистью Апеллеса Рождает тысячи красот; Там нового Орфея лира Струнами сладкими звучит… Везде блестит луч просвещенья! И благотворный свет его, С лучом религии сливаясь, Все кроткой теплотой живит И трон мой блеском одевает… Мой сын! кто в свете равен мне? Какое царство в поднебесной Блаженней царства моего?»

Се образ радостный России! Но некогда густая тьма, Как ночь, поверх ее носилась; Язычество свой фимиам На жертвенниках воскуряло, И кровь под жреческим ножом Дымилась в честь немых кумиров… С престола Святославов сын Простер свой скиптр державный, мощный — И кроткий Христианства луч Блеснул во всех концах России: К Творцу моленья вознеслись.

Стенала некогда в оковах Россия, под пятой врагов Неистовых, кичливых, злобных… Ее Сармат и Скандинав Тягчили скипетром железным; Москва, с поникшею главой, Под игом рабства унывала, Затмилась красота ее, — И Росс слезящими очами Взирал на бедства вкруг себя, На грады, в пепел обращенны, На кровь, кипящу по полям.

Явился Петр — и иго бедствий Престало Россов отягчать; Как холм, одетый тенью ночи, Являющийся с юным днем: Так все весельем озарилось; Главу Россия подняла, Престол ее, вознесшись к небу, Рассыпал на вселенну тень; Ее Алкиды загремели; Кичливый враг упал, исчез, — И се, во славу облеченна, Она блаженствует, цветет!

Се Павел с трона славы, правды, Простерши милосердья длань, Блаженство миллионов зиждет, Струями радость, счастье льет И царства падшие подъемлет![*] Се новый росский Геркулес, Возникшу гидру поражая, Тягчит пятой стоглавный Альп, Щитом вселенну осеняет! Се знамя росское шумит Средь тронов, в прахе низложенных! И се грядет к нам новый век!

Падите, Россы, на колена! Молите с пламенной душой: «Да управляяй царств судьбами Хранит любовию своей От бед Россию в век грядущий И новым светом облечет! Да снидет мир к нам благодатный И миру радость принесет! Да луч премудрости рассеет Невежества последний мрак И да всеобщее блаженство Вселенну в рай преобразит!!!»

Из недра вечности рожденный, Парит к нам юный сын веков; Сотканна из зарей порфира Струится на плечах его; Лучи главу его венчают, Простерт о чреслах Зодиак. В его деснице зрится чаша, Где скрыты жребии Судьбы, Из коей вечными струями Блаженство и беды́ текут.

Летит — пред ним часы, минуты Лиются быстрою струей; Сопутницы, его подруги, Несут вселенной благодать: Зима в своей короне льдя́ной, В сотка́нной ризе из снегов, Весна с цветочными коврами, С плодами Осень для древес, С снопами Лето золотыми И благотворной теплотой.

Летит — во сретенье Вселенна Ему благословенья шлет; Желанья, робкие надежды Несутся сонмами к нему; К нему стремится глас хвалебный, К нему летит слеза и вздох; Монарх с блестящего престола И нищий с бедного одра К нему возводят взор молящий, Благодеяний ждут его…

Лети, сын вечности желанный, Лети и по следам своим Цветы блаженства вожделенны И кротку радость насаждай… Пускай полет твой благодатный, Как зе́фир, землю освежит; Любовь, согласие священно Во всей вселенной утвердит.

Он совершил свое теченье И в бездне вечности исчез… Могилы пепел, разрушенье, Пучина бедствий, крови, слез — Вот путь его и обелиски!

Тибулл! все под луною тленно! Давно ль на холме сем стоял Столетний дуб, густой, надменный, И дол ветвями осенял? Ударил гром — и дуб повержен!

Давно ли сей любимец славы Народов жребием играл, Вселенной подавал уставы И небо к распре вызывал? Дохнула смерть — что он? — горсть пыли.

Тибулл! нам в мире жить не вечно: Вся наша жизнь лишь только миг. Как молнья, время скоротечно! — На быстрых крылиях своих Оно летит, и все с ним гибнет.

Едва на дневный свет мы взглянем, Едва себя мы ощутим И жизнью радоваться станем: Уже в сырой земле лежим, Уж мы добыча разрушенья!

Тибулл! нельзя, чтобы природа Лишь для червей нас создала; Чтоб мы, проживши два, три года, Прешед сквозь мрачны дебри зла, С лица земли, как тени, скрылись!

На что винить богов напрасно? Себя мы можем пережить: Любя добро и мудрость страстно, Стремясь друзьями миру быть, — Мы живы в самом гробе будем!..

Платон, великий муж, когда ты прославлял Нам кроткого отца в Зиждителе вселенной, Тогда я с пламенной душою, восхищенной, К Творцу Всемощному моленье воссылал: Да благостью своей Платона сохранит, И драгоценны дни Великого продлит.

Проснись, пифийского поэта древня лира, Вещательница дел геройских, брани, мира! Проснись — и новый звук от струн своих издай И сладкою своей игрою нас пленяй — Исполни дух святым восторгом!

Как лира дивная небесного Орфея, Гремишь ли битвы ты — наперсники Арея Берутся за мечи и взорами грозят; Их бурные кони ярятся и кипят, Крутя свои волнисты гривы.

Поешь ли тишину — гром Зевса потухает; Орел, у ног его сидящий, засыпает, Вздымая медленно пернатый свой хребет; Ужасный Марс свой меч убийственный кладет И кротость в сердце ощущает.

Проснись! и мир воспой блаженный, благодатный; Пусть он слетит с небес, как некий бог крылатый, Вечнозеленою оливою махнет, И грозну брань с лица вселенной изженет, И примирит земные роды!

Где он — там вечное веселье обитает, Там человечество свободно процветает, Питаясь щедростью природы и богов; Там звук не слышится невольничьих оков И слезы горести не льются.

Там нивы жатвою покрыты золотою; Там в селах царствует довольство с тишиною; Спокойно грады там в поля бросают тень; Там счастье навсегда свою воздвигло сень: Оно лишь с миром сопряженно.

Там мирно старец дней закатом веселится, Могилы на краю — неволи не страшится; Ступя ногою в гроб — он смотрит со слезой, Унылой, горестной, на путь скончанный свой И жить еще — еще желает!

Там воин, лишь в полях сражаться приученный, Смягчается — и меч, к убийству изощренный, В отеческом дому под миртами кладет; Блаженство тишины и дружбы познает, Союз с природой обновляет.

Там Музы чистые, увенчанны оливой, Веселым пением возносят дни счастливы; Их лиры стройные согласнее звучат; Они спокойствие, не страшну брань гласят, Святую добродетель славят!

Слети, блаженный мир! — вселенная взывает — Туда, где бранные знамена развевают; Где мертв природы глас и где ее сыны На персях матери сражаются, как львы; Где братья братьев поражают.

О страх!.. Как яростно друг на́ друга стремятся! Кони в пыли, в поту свирепствуют, ярятся И топчут всадников, поверженных во прах; Оружия гремят, кровь льется на мечах, И стоны к небесам восходят.

Тот сердца не имел, от камня тот родился, Кто первый с бешенством на брата устремился… Скажите, кто перун безумцу в руки дал И жизни моея владыкою назвал, Над коей я и сам не властен?

А слава?.. Нет! Ее злодей лишь в брани ищет; Лишь он в стенаниях победны гимны слышит. В кровавых грудах тел трофеи чести зрит; Потомство извергу проклятие гласит, И лавр его, поблекши, тлеет.

А твой всегда цветет, о Росс великосердый, В пример земным родам судьбой превознесенный! Но время удержать орлиный твой полет; Колосс незыблем твой, он вечно не падет; Чего ж еще желать осталось?

Ты славы путь протек Алкидовой стопою, Полсвета покорил могучею рукою; Тебе возможно все, ни в чем препоны нет: Но стой, Росс! опочий — се новый век грядет! Он мирт, не лавр тебе приносит.

Возьми сей мирт, возьми и снова будь героем, — Героем в тишине, не в кроволитном бое. Будь мира гражданин, венец лавровый свой Омой сердечною, чувствительной слезой, Тобою падшим посвященной!

Брось палицу свою и щит необоримый, Преобрази во плуг свой меч несокрушимый; Пусть роет он поля отчизны твоея; Прямая слава в ней, лишь в ней ищи ея; Лишь в ней ее обресть ты можешь.

На персях тишины, в спокойствии блаженном, Цвети, с народами земными примиренной! Цвети, великий Росс! — лишь злобу поражай, Лишь страсти буйные, строптивы побеждай И будь во брани только с ними.

I

На лоне облаков румяных Явилась скромная заря; Пред нею резвые зефиры, А позади блестящий Феб, Одетый в пышну багряницу, Летит по синеве небес — Природу снова оживляет И щедро теплоту лиет.

II

Явилось зрелище прекрасно Моим блуждающим очам: Среди красот неизъяснимых Мой взор не зрит себе границ, Мою все душу восхищает, В нее восторга чувства льет, Вдыхает ей благоговенье — И я блажу светил творца.

III

Но тамо — что пред взор явилось?! Какие солнца там горят? То славы храм чело вздымает — Вокруг его венец лучей. Утес, висящий над валами Морских бесчисленных пучин, Веков теченьем поседевший, Его подъемлет на хребте.

IV

Дерзну ль рукой покров священный, Молвы богиня, твой поднять? Дерзну ль святилище проникнуть, Где лавр с оливою цветет? — К тебе все смертные стремятся Путями крови и добра; Но редко, редко достигают Под сень престола твоего!

V

Завеса вскрылась — созерцаю: Се, вижу, сердцу милый Тит, Се Антонины, Адрианы; Но Александров — нет нигде. Главы их лавр не осеняет, В кровавой пене он погряз, Он бременем веков подавлен — Но цвел ли в мире он когда?

VI

О Александр, тщеславный, буйный, Стремился иго наложить И тяжки узы ты вселенной! Твой меч был грозен, как перун; Твой шаг был шагом исполина; Твоя мысль — молний скорых бег; Пределов гордость не имела; Но цель была лишь только дым!

VII

К чему мечтою ты прельщался? Какой ты славе вслед бежал? Где замысл твой имел пределы? Где пункт конца желаньям был? Алкал ты славы — и в безумстве Себя ты богом чтить дерзал; Хотел ты бранями быть громок — Но звук оставил лишь пустой.

VIII

Героя званием священным Хотел себя украсить ты; Ах, что герой, когда лишь кровью Его написаны дела? Когда лишь звуками сражений Он в краткий век свой знатен был? Когда лишь мужеством и силой Он путь свой к славе отверзал?

IX

Но что герой? Неужто бранью Единой будет славен он? Неужто, кровию омытый, Его венец пребудет свеж? Ах, нет! засохнет и поблекнет, И обелиск его падет; Он порастет мхом и травою, И с ним вся память пропадет.

X

Герои света, вы дерзали Себе сей титул присвоять; Но кто, какое сердце скажет, Что вы достойны были впрямь Сего названия почтенна? Никто — ползуща токмо лесть, Виясь у ног, вас прославляет! Но что неискрення хвала?..

XI

Героем тот лишь назовется, Кто добродетель красну чтит, Кто лишь из должности биется, Не жаждет кровь реками лить; Кто побеждает — победивши, Врага лобзает своего И руку дружбы простирает К нему, во знак союза с ним.

XII

Кто сирым нежный покровитель; Кто слез поток спешит отерть Благодеяния струями; Кто ближних любит, как себя; Кто благ в деяньях, непорочен, Кого и враг во злобе чтит — Единым словом: кто душою Так чист и светл, как божество.

XIII

Венцов оливных тот достоин, И лавр его всегда цветет; Тот храма славы лишь достигнет, В потомстве вечно будет жить, — И человечество воздвигнет Ему сердечный мавзолей, И слезы жаркие польются К нему на милый сердцу прах…

XIV

Я в куще тихой, безмятежной Героем также быть могу: Мое тут поле брани будет Несчастных сонм, гоним судьбой; И меч мой острый, меч огнистый Благодеянья будет луч; Он потечет — и побеждает Сердца и души всех людей.

XV

Мой обелиск тогда нетленный Косою время не сразит; Мой славы храм не сокрушится: Он будет иссечен в сердцах; Меня мечтанья не коснутся, Я теням вслед не побегу, И солнце дней моих затмится, Зарю оставя по себе.

Вечерний колокол печально раздается, Бледнеющего дня последний час биет, Шумящие стада долины оставляют; Усталый земледел задумчиво идет В шалаш спокойный свой. — В объятиях природы, Под кровом тишины здесь буду я мечтать. В туманном сумраке таятся горы, воды; Все тихо — лишь в траве кузнечики стучат, Лишь слышится вдали пастуший рог унылой; На древней башне сей, плющом и мхом покрытой, Пустынныя совы я дикий слышу вой, — Она стон жалобный к луне возносит свой На странников ночных, которы возмущают Ее безмолвного жилища мертвый сон, И тайную ее обитель посещают!.. Здесь, где молчание воздвигло черный трон, Где ивы дряхлые, рукою лет согбенны, Из ветвей лиственных сплетают кров священный, Где вязы древние, развесисты шумят, Бросая мрачну тень на мирные могилы; Здесь праотцы села, в безмолвии унылом, Почивши навсегда глубоким сном, лежат. Дыханье свежее рождающего дня, Ни крики ласточки, в гнезде своем сидящей, Ни голос петуха, ни стон рогов дрожащий, Ничто не воззовет от тяжкого их сна! Пылающий огонь, в горнилах извиваясь, Их в зимни вечера не будет согревать, Не будут более сынов своих лобзать, От тягостных трудов в шалаш свой возвращаясь… Как часто их рука сверкающей косой Ссекала тонкий клас на ниве золотой! Как часто острый плуг, их мышцей напряженный, Взрывал с усилием упорные поля, Как часто крепкие, корнистые древа Валилися, под их секирой сокрушенны!

Пускай сын роскоши, богатством возгордясь, Над скромной нищетой кичливо возносясь, Труды полезные и сан их презирает, С улыбкой хладныя надменности внимает Таящимся во тьме, незвучным их делам: Часа ужасного нельзя избегнуть нам! На всех ярится смерть — любимца громкой славы! Вельможу-Кесаря, дающего уставы, Всех ищет грозная и некогда найдет! Путь славы и честей ко гробу нас ведет… Слепого счастия наперсники надменны, Не смейте спящих здесь безумно укорять За то, что кости их в забвении лежат, Что в сей обители, их теням посвященной, Где в тихом пении, святом, благоговейном Несется к небесам молений глас святых — Нет гордых мраморов над скромной перстью их! Зачем над мертвыми, истлевшими костями Гробницы возносить, надгробия писать? Души в холодный прах нам вечно не призвать! И гимны почестей, гремящи над гробами, Немого тления не властны оживить! Неумолиму смерть хвала не обольстит! Ах, может быть, под сей могилою таится Прах сердца нежного, умевшего любить, И кровожадный червь в сухой главе гнездится Рожденной быть с венцом и мыслями парить Иль восхищаться лир гармонией чудесной! Науки светлые, питомицы веков, Не озарили их светильником небесным! Согбенны тягостью невольничьих оков, В заветной нищете они свой век влачили, И дар сердец своих безумно истощили… Как часто редкий перл таится в мраке волн! Как часто лилия в пустыне расцветает Не зримая никем, безвестно увядает! Там, может быть, лежит неведомый Мильтон, И в узах гробовых безмолвствуя, хладеет; Там, может быть, Кромвель неукротимый тлеет, Что кровью сограждан еще не обагрял Полей отеческих, и власти не искал! Сенатом управлять державною рукою, Сражаться с вихрем бед и грозною судьбою, Обилье, счастие на смертных проливать, В слезах признательных дела свои читать — Сего их рок лишил своим определеньем! Но если путь добра для них он сократил, То много скрыл от них путей ко преступленьям; Он им стезей убийств стремиться запретил К престолам, пышностью и славой окруженным. Простые их сердца умели сострадать Несчастным, жертвам зол, судьбою осужденным; Ланиты их могли стыдливостью пылать! И страсти буйные в их кущах безмятежных Не смели возмущать невинности святой; Ни славя, ни виня безвестный жребий свой, Не знав ни счастия, ни бед ожесточенных, Без страха и надежд в долине жизни сей Они спокойно шли тропинкою своей… В сем месте, где их персть лежит уединенно, Простою резьбою, не златом украшенной, Воздвигнут монумент спокойным теням их; Здесь трудным шествием прохожий утомленной Воссядет и почтит слезою память их — Нет пышной надписи над скромною могилой! Чистосердечие на ней рукой нельстивой Их лета, имена потщилось начертать, Евангельску мораль вокруг изобразило, В которой мы должны учиться умирать!

Сыны безмолвия, почийте мирным сном! Ваш подвиг совершен! — во мраке гробовом Угрюмая судьба на вас не ополчится! Нам всем один предел, но в землю всем сокрыться! И мой ударит час последний, роковой, И я, как юный цвет, увядший в летний зной, Как нежный гибкий мирт, грозою низложенный, Поблекну! — наша жизнь лишь быстрый сон мгновенный! Но кто с сей жизнию без горя разлучался! Кто прах свой, по себе, забвенью оставлял? Без сожаления с сим миром расставался, И взора горького назад не обращал? Ах, сердце нежное, природу покидая, Надеется друзьям оставить пламень свой! И взоры тусклые, навеки угасая, Хотят взглянуть на них с последнею слезой! Для них глас нежности в могиле нашей слышен; Для них наш мертвый прах и в самом гробе дышит! Здесь буду я сокрыт! — сюда любимец мой Придет с задумчивой, унылою тоской, И оросит мой гроб сердечными слезами, — Когда ж судьбу мою захочет он узнать, Седой поселянин, согбенный под летами, Воспомнит обо мне и будет отвечать: «Он часто на заре, в долине мне встречался, Когда, проснувшись с днем, спешил на холм взойти, Чтоб солнце в утреннем сиянье обрести… Там в роще иногда в унынии скитался, Свои страдания природе поверял, И взором горестным свой жребий укорял; Здесь часто, в мрачное безмолвье погруженной, Стоял над тихою спокойною рекой, Которая в кустах течет уединенно; Тут иногда сидел вечернею порой, Небрежно голову на руки наклонивши, И взоры томные в источник устремивши, Который в тростнике виется и журчит; Он часто слезы лил, как будто странник бедный, Отчизны милыя, друзей, всего лишенный, Которого и жизнь несчастно тяготит… Он сохнул и увял; напрасно я в долине, На холме у ручья несчастного искал! Увы! нигде его уж больше не встречал!.. Все стало без него печальною пустыней!.. Наутро колокол надгробный зазвучал, И стоном медленным, казалось, мне сказал: Он кончил трудный путь, путь зол и испытаний! Здесь, в сей юдоли тьмы сокрытой от страданий, Спит непробудным сном безмолвный прах его, Прочти надгробие любимца своего!»

Эпитафия

Здесь бедный юноша сокрыт в земле сырой! Не знав, что счастие? он век окончил свой! Как странник, в мире сем печально он скитался! Без утешения с природой он расстался! Он был душою добр, он сердцем нежен был; Несчастных, злобою и роком угнетенных Дарил последним он — слезою сожаленья; В награду от небес он друга получил!

Прохожий! наша жизнь как молния летит! Родись! — Страдай! — Умри! — вот все, что рок велит!

A Worm, a God! Young.

«Ничтожный человек! что жизнь твоя? — Мгновенье, Взглянул на дне́вный луч — и нет тебя, пропал! Из тьмы небытия злой рок тебя призвал На то лишь, чтоб предать в добычу разрушенья; Как быстра тень, мелькаешь ты!

Игралище Судьбы, волнуемый страстями, Как ярым вихрем лист, — ужасный жребий твой Бороться с горестью, болезньми и собой! Несчастный, поглощен могучими волнами, Ты страшну смерть находишь в них.

В бессилии своем, пристанища лишенный, Гоним со всех сторон, ты странник на земли! Что твой парящий ум? что замыслы твои? Дыханье ветерка, — и где ты, прах надменный? Где жизни твоея следы?

Ты дерзкой мыслию за небеса стремишься! — Сей низложенный кедр соперник был громам; Но он разбит, в пыли, добыча он червям. Где мощь корней его?.. Престань, безумец, льститься; Тебе ли гордым, сильным быть?

Ты ныне, обольщен надеждой, зиждешь стены, — Заутра же они, рассыпавшись, падут; И персти твоея под ними не найдут… Сын разрушения! мечта протекшей тени! И настоящий миг не твой.

Ты веселишь себя надеждой наслаждений: Их нет! их нет! Сей мир вертеп страданий, слез; Ты с жизнию в него блаженства не принес; Терзайся, рвись и будь игрою заблуждений, Влачи до гроба цепи зол!

Так — в гробе лишь твое спокойство и отрада; Могила — тихий сон; а жизнь — с беда́ми брань; Судьба — невидимый, бесчувственный тиран, Необоримая ко счастию преграда! Ничтожность страшный твой удел!

Чего ж искать тебе в сей пропасти мучений? Скорей, скорей в ничто! Ты небом позабыт, Один перун его лишь над тобой гремит; Его проклятием навеки отягченный, Твое убежище лишь смерть!»

Так в гордости своей, слепой, неправосудной, Безумец восстает на небо и на рок. Всемощный! гнев твой спит!.. Сотри кичливый рог, Воздвигнись, облечен во славе неприступной, Грянь, грянь! — и дерзкий ляжет в пыль.

Или не знаешь ты, мечтатель напыщенный! Что неприметный червь, сокрывшийся во прах, И дерзостный орел, парящий в небесах, Превыше черных туч и молний вознесенный, Пред взором Вечного ничто?..

Тебе ли обвинять премудрость Провиденья? Иль таинства его открыты пред тобой? Или в делах его ты избран судией? Иль знаешь ты вещей конец, определенье И взором будущность проник?

В страданиях своих ты небо укоряешь — Творец твой не тиран: ты страждешь от себя; Он благ: для счастия Он в мир призвал тебя; Из чаши радостей ты горесть испиваешь: Ужели рок виновен в том?

Безумец, пробудись! воззри на мир пространный! Все дышит счастием, все славит жребий свой; Всему начертан круг Предвечного рукой, — Ужели ты один, природы царь избранный, Краса всего, судьбой забвен?

Познай себя, познай! Коль в дерзком ослепленье Захочешь ты себя за край миров вознесть, Сравниться со Творцом — ты неприметна персть! Но ты велик собой; сей мир твое владенье, Ты духом тварей властелин!

Тебе послушно все — ты смелою рукою На бурный океан оковы наложил, Пронзил утесов грудь, перуны потушил; Подоблачны скалы валятся пред тобою; Твое веление — закон!

Все бедствия твои — мечты воображенья; Оружия на них судьбой тебе даны! Воздвигнись в крепости — и все побеждены! Великим, мудрым быть — твое определенье; А ты ничтожны слезы льешь!

Сей дерзостный утес, гранитными плечами Подперши небеса, и вихрям и громам Смеется, и один противится векам, У ног его клубит ревущими волнами Угрюмый, грозный океан.

Орел, ужаленный змеею раздраженной, Терзает, рвет ее в своих крутых когтях И, члены разметав, со пламенем в очах, Расширивши крыла, весь кровью обагренной, Парит с победой к небесам!

Мужайся! — и попрешь противников стопою; Твой рай и ад в тебе!.. Брань, брань твоим страстям! — Перед тобой отверст бессмертья вечный храм; Ты смерти сломишь серп могучею рукою, — Могила — к вечной жизни путь!

Элегия Уже бледнеет день, скрываясь за горою; Шумящие стада толпятся над рекой; Усталый селянин медлительной стопою Идет, задумавшись, в шалаш спокойный свой.

В туманном сумраке окрестность исчезает… Повсюду тишина; повсюду мертвый сон; Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает, Лишь слышится вдали рогов унылый звон.

Лишь дикая сова, таясь под древним сводом Той башни, сетует, внимаема луной, На возмутившего полуночным приходом Ее безмолвного владычества покой.

Под кровом черных сосн и вязов наклоненных, Которые окрест, развесившись, стоят, Здесь праотцы села, в гробах уединенных Навеки затворясь, сном непробудным спят.

Денницы тихий глас, дня юного дыханье, Ни крики петуха, ни звучный гул рогов, Ни ранней ласточки на кровле щебетанье — Ничто не вызовет почивших из гробов.

На дымном очаге трескучий огнь, сверкая, Их в зимни вечера не будет веселить, И дети резвые, встречать их выбегая, Не будут с жадностью лобзаний их ловить.

Как часто их серпы златую ниву жали И плуг их побеждал упорные поля! Как часто их секир дубравы трепетали И по́том их лица кропилася земля!

Пускай рабы сует их жребий унижают, Смеяся в слепоте полезным их трудам, Пускай с холодностью презрения внимают Таящимся во тьме убогого делам;

На всех ярится смерть — царя, любимца славы, Всех ищет грозная… и некогда найдет; Всемощныя судьбы незыблемы уставы: И путь величия ко гробу нас ведет!

А вы, наперсники фортуны ослепленны, Напрасно спящих здесь спешите презирать За то, что гро́бы их непышны и забвенны, Что лесть им алтарей не мыслит воздвигать.

Вотще над мертвыми, истлевшими костями Трофеи зиждутся, надгробия блестят, Вотще глас почестей гремит перед гробами — Угасший пепел наш они не воспалят.

Ужель смягчится смерть сплетаемой хвалою И невозвратную добычу возвратит? Не слаще мертвых сон под мраморной доскою; Надменный мавзолей лишь персть их бременит.

Ах! может быть, под сей могилою таится Прах сердца нежного, умевшего любить, И гробожитель-червь в сухой главе гнездится, Рожденной быть в венце иль мыслями парить!

Но просвещенья храм, воздвигнутый веками, Угрюмою судьбой для них был затворен, Их рок обременил убожества цепями, Их гений строгою нуждою умерщвлен.

Как часто редкий перл, волнами сокровенной, В бездонной пропасти сияет красотой; Как часто лилия цветет уединенно, В пустынном воздухе теряя запах свой.

Быть может, пылью сей покрыт Гампден надменный, Защитник сограждан, тиранства смелый враг; Иль кровию граждан Кромвель необагренный, Или Мильтон немой, без славы скрытый в прах.

Отечество хранить державною рукою, Сражаться с бурей бед, фортуну презирать, Дары обилия на смертных лить рекою, В слезах признательных дела свои читать —

Того им не дал рок; но вместе преступленьям Он с доблестями их круг тесный положил; Бежать стезей убийств ко славе, наслажденьям И быть жестокими к страдальцам запретил;

Таить в душе своей глас совести и чести, Румянец робкия стыдливости терять И, раболепствуя, на жертвенниках лести Дары небесных Муз гордыне посвящать.

Скрываясь от мирских погибельных смятений, Без страха и надежд, в долине жизни сей, Не зная горести, не зная наслаждений, Они беспечно шли тропинкою своей.

И здесь спокойно спят под сенью гробовою — И скромный памятник, в приюте сосн густых, С непышной надписью и резьбою простою, Прохожего зовет вздохнуть над прахом их.

Любовь на камне сем их память сохранила, Их ле́та, имена потщившись начертать; Окрест библейскую мораль изобразила, По коей мы должны учиться умирать.

И кто с сей жизнию без горя расставался? Кто прах свой по себе забвенью предавал? Кто в час последний свой сим миром не пленялся И взора томного назад не обращал?

Ах! нежная душа, природу покидая, Надеется друзьям оставить пламень свой; И взоры тусклые, навеки угасая, Еще стремятся к ним с последнею слезой;

Их сердце милый глас в могиле нашей слышит; Наш камень гробовой для них одушевлен; Для них наш мертвый прах в холодной урне дышит, Еще огнем любви для них воспламенен.

А ты, почивших друг, певец уединенный, И твой ударит час, последний, роковой; И к гробу твоему, мечтой сопровожденный, Чувствительный придет услышать жребий твой.

Быть может, селянин с почтенной сединою Так будет о тебе пришельцу говорить: «Он часто по утрам встречался здесь со мною, Когда спешил на холм зарю предупредить.

Там в полдень он сидел под дремлющею ивой, Поднявшей из земли косматый корень свой; Там часто, в горести беспечной, молчаливой, Лежал, задумавшись, над светлою рекой;

Нередко ввечеру, скитаясь меж кустами, — Когда мы с поля шли и в роще соловей Свистал вечерню песнь, — он томными очами Уныло следовал за тихою зарей.

Прискорбный, сумрачный, с главою наклоненной, Он часто уходил в дубраву слезы лить, Как странник, родины, друзей, всего лишенной, Которому ничем души не усладить.

Взошла заря — но он с зарею не являлся, Ни к иве, ни на холм, ни в лес не приходил; Опять заря взошла — нигде он не встречался; Мой взор его искал — искал — не находил.

Наутро пение мы слышим гробовое… Несчастного несут в могилу положить. Приблизься, прочитай надгробие простое, Чтоб память доброго слезой благословить».

Здесь пепел юноши безвременно сокрыли; Что слава, счастие, не знал он в мире сем. Но музы от него лица не отвратили, И меланхолии печать была на нем.

Он кроток сердцем был, чувствителен душою — Чувствительным Творец награду положил. Дарил несчастных он — чем только мог — слезою; В награду от Творца он друга получил.

Прохожий, помолись над этою могилой; Он в ней нашел приют от всех земных тревог; Здесь все оставил он, что в нем греховно было, С надеждою, что жив его Спаситель-Бог.

К моей лире и к друзьям моим О лира, друг мой неизменной, Поверенный души моей! В часы тоски уединенной Утешь меня игрой своей! С тобой всегда я неразлучен, О лира милая моя! Для одиноких мир сей скучен, А в нем один скитаюсь я!

Мое младенчество сокрылось; Уж вянет юности цветок; Без горя сердце истощилось, Вперед присудит что-то рок! Но я пред ним не побледнею: Пусть будет то, что должно быть! Судьба ужасна лишь злодею, Судьба меня не устрашит.

Не нужны мне венцы вселенной, Мне дорог ваш, друзья, венок! На что чертог мне позлащенной? Простой, укромный уголок, В тени лесов уединенный, Где бы свободно я дышал, Всем милым сердцу окруженный, И лирой дух свой услаждал, —

Вот всё — я больше не желаю, В душе моей цветет мой рай. Я бурный мир сей презираю, О лира, друг мой! утешай Меня в моем уединенье; А вы, друзья мои, скорей, Оставя свет сей треволненный, Сберитесь к хижине моей.

Там, в мире сердца благодатном, Наш век как ясный день пройдет; С друзьями и тоска приятна, Но и тоска нас не найдет. Когда ж придет нам расставаться, Не будем слез мы проливать: Недолго на земле скитаться; Друзья! увидимся опять.

На смерть А<ндрея Тургенева> О друг мой! неужли твой гроб передо мною! Того ль, несчастный, я от рока ожидал! Забывшись, я тебя бессмертным почитал… Святая благодать да будет над тобою!

Покойся, милый прах; твой сон завиден мне! В сем мире без тебя, оставленный, забвенный, Я буду странствовать, как в чуждой стороне, И в горе слезы лить на пепел твой священный!

Прости! не вечно жить! Увидимся опять; Во гробе нам судьбой назначено свиданье! Надежда сладкая! приятно ожиданье! — С каким веселием я буду умирать!

К К. М. С<оковнин>ой

Протекших радостей уже не возвратить; Но в самой скорби есть для сердца наслажденье. Ужели все мечта? Напрасно ль слезы лить? Ужели наша жизнь есть только привиденье, И трудная стезя к ничтожеству ведет? Ах! нет, мой милый друг, не будем безнадежны; Есть пристань верная, есть берег безмятежный; Там все погибшее пред нами оживет; Незримая рука, простертая над нами, Ведет нас к одному различными путями; Блаженство наша цель; когда мы к ней придем — Нам Провидение сей тайны не открыло. Но рано ль, поздно ли, мы радостно вздохнем: Надеждой не вотще нас Небо одарило.

Увы! протек свинцовый год, Год тяжкий горя, испытанья; Но безрассудный, злобный рок Не облегчил твои страданья.

Напрасно жалобной слезой Смягчить старался Провиденье! Оно не тронулось мольбой И не смягчило чувств томленье.

Как хладной осени рука С опустошительной грозою Лишает прелести цветка Своей безжалостной косою, —

Так ты безжалостной судьбой Лишен веселья в жизни бренной. Цветок заблещет вновь весной, Твое ж страданье неизменно!

Чудесный дар богов! О пламенных сердец веселье и любовь, О прелесть тихая, души очарованье — Поэзия! С тобой И скорбь, и нищета, и мрачное изгнанье — Теряют ужас свой! В тени дубравы, над потоком, Друг Феба, с ясною душей, В убогой хижине своей, Забывший рок, забвенный роком, — Поет, мечтает и — блажен! И кто, и кто не оживлен Твоим божественным влияньем? Цевницы грубыя задумчивым бряцаньем Лапландец, дикий сын снегов, Свою туманную отчизну прославляет И неискусственной гармонией стихов, Смотря на бурные валы, изображает И дымный свой шалаш, и хлад, и шум морей, И быстрый бег саней, Летящих по снегам с еленем быстроногим. Счастливый жребием убогим, Оратай, наклонясь на плуг, Влекомый медленно усталыми волами, — Поет свой лес, свой мирный луг, Возы, скрыпящи под снопами, И сладость зимних вечеров, Когда, при шуме вьюг, пред очагом блестящим, В кругу своих сынов, С напитком пенным и кипящим, Он радость в сердце льет И мирно в полночь засыпает, Забыв на дикие бразды пролитый пот… Но вы, которых луч небесный оживляет, Певцы, друзья души моей! В печальном странствии минутной жизни сей Тернистую стезю цветами усыпайте И в пылкие сердца свой пламень изливайте! Да звуком ваших громких лир Герой, ко славе пробужденный, Дивит и потрясает мир! Да юноша воспламененный От них в восторге слезы льет, Алтарь отечества лобзает И смерти за него, как блага, ожидает! Да бедный труженик душою расцветет От ваших песней благодатных! Но да обрушится ваш гром На сих жестоких и развратных, Которые, в стыде, с возвышенным челом, Невинность, доблести и честь поправ ногами, Дерзают величать себя полубогами! — Друзья небесных Муз! пленимся ль суетой? Презрев минутные успехи — Ничтожный глас похвал, кимвальвый звон пустой, — Презревши роскоши утехи, Пойдем великих по следам! — Стезя к бессмертию судьбой открыта нам! Не остыдим себя хвалою Высоких жребием, презрительных душою, — Дерзнем достойных увенчать! Любимцу ль Фебову за призраком гоняться? Любимцу ль Фебову во прахе пресмыкаться И унижением Фортуну обольщать? Потомство раздает венцы и посрамленье: Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобратить! О слава, сердца восхищенье! О жребий сладостный — в любви потомства жить!

О родина моя, Обурн благословенный! Страна, где селянин, трудами утомленный, Свой тягостный удел обильем услаждал, Где ранний луч весны приятнее блистал, Где лето медлило разлукою с полями! Дубравы тихие с тенистыми главами! О сени счастия, друзья весны моей, — Ужель не возвращу блаженства оных дней, Волшебных, райских дней, когда, судьбой забвенный, Я миром почитал сей край уединенный! О сладостный Обурн! как здесь я счастлив был! Какие прелести во всем я находил! Как все казалось мне всегда во цвете новом! Рыбачья хижина с соломенным покровом, Крылатых мельниц ряд, в кустарнике ручей; Густой, согбенный дуб с дерновою скамьей, Любимый старцами, любовникам знакомый; И церковь на холме, и скромны сельски домы — Все мой пленяло взор, все дух питало мой! Когда ж, в досужный час, шумящею толпой Все жители села под древний вяз стекались, Какие тьмы утех очам моим являлись! Веселый хоровод, звучащая свирель, Сраженья, спорный бег, стрельба в далеку цель, Проворства чудеса и силы испытанье, Всеобщий крик и плеск победы в воздаянье, Отважные скачки, искусство плясунов, Свобода, резвость, смех, хор песней, гул рогов, Красавиц робкий вид и тайное волненье, Старушек бдительных угрюмость, подозренье, И шутки юношей над бедным пастухом, Который, весь в пыли, с уродливым лицом, Стоя в кругу, смешил своею простотою, И живость стариков за чашей круговою — Вот прежние твои утехи, мирный край! Но где они? Где вы, луга, цветущий рай? Где игры поселян, весельем оживленных? Где пышность и краса полей одушевленных? Где счастье? Где любовь? Исчезло все — их нет!..

О родина моя, о сладость прежних лет! О нивы, о поля, добычи запустенья! О виды скорбные развалин, разрушенья! В пустыню обращен природы пышный сад! На тучных пажитях не вижу резвых стад! Унылость на холмах! В окрестности молчанье! Потока быстрый бег, прозрачность и сверканье Исчезли в густоте болотных диких трав! Ни тропки, ни следа под сенями дубрав! Все тихо! все мертво! замолкли песней клики! Лишь цапли в пустыре пронзительные крики, Лишь чибиса в глуши печальный, редкий стон, Лишь тихий вдалеке звонков овечьих звон Повременно сие молчанье нарушают! Но где твои сыны, о край утех, блуждают? Увы! отчуждены от родины своей! Далеко странствуют! Их путь среди степей! Их бедственный удел — скитаться без покрова!..

Погибель той стране конечная готова, Где злато множится и вянет цвет людей! Презренно счастие вельможей и князей! Их миг один творит и миг уничтожает! Но счастье поселян с веками возрастает; Разрушившись, оно разрушится навек!..

Где дни, о Альбион, где сельский человек, Под сенью твоего могущества почтенный, Владелец нив своих, в трудах не угнетенный, Природы гордый сын, взлелеян простотой, Богатый здравием и чистою душой, Убожества не знал, не льстился благ стяжаньем И был стократ блажен сокровищей незнаньем? Дни счастия! Их нет! Корыстною рукой Оратай отчужден от хижины родной! Где прежде нив моря, блистая, волновались, Где рощи и холмы стадами оглашались, Там ныне хищников владычество одно! Там все под грудами богатств погребено! Там муками сует безумие страдает! Там роскошь посреди сокровищ издыхает! А вы, часы отрад, невинность, тихий сон! Желанья скромные! надежды без препон! Златое здравие, трудов благословенье! Беспечность! мир души! в заботах наслажденье! — Где вы, прелестные? Где ваш цветущий след? В какой далекий край направлен ваш полет? Ах! с вами сельских благ и доблестей не стало!..

О родина моя, где счастье процветало! Прошли, навек прошли твои златые дни! Смотрю — лишь пустыри заглохшие одни, Лишь дичь безмолвную, лишь тундры обретаю, Лишь ветру в осоке свистящему внимаю, Скитаюсь по полям — все пусто, все молчит! К минувшим ли часам душа моя летит? Ищу ли хижины рыбачьей под рекою Иль дуба на холме с дерновою скамьею — Напрасно! Скрылось все! Пустыня предо мной! И вспоминание сменяется тоской!..

Я в свете странник был, певец уединенный! — Влача участок бед, Творцом мне уделенный, Я сладкою себя надеждой обольщал Там кончить мирно век, где жизни дар принял! В стране моих отцов, под сенью древ знакомых, Исторгшись из толпы заботами гнетомых, Свой тусклый пламенник от траты сохранить И дни отшествия покоем озлатить! О гордость!.. Я мечтал, в сих хижинах забвенных, Слыть чудом посреди оратаев смиренных; За чарой, у огня, в кругу их толковать О том, что в долгий век мог слышать и видать! Так заяц, по полям станицей псов гонимый, Измученый бежит опять в лесок родимый! Так мнил я, переждав изгнанничества срок, Прийти, с остатком дней, в свой отчий уголок! О, дни преклонные в тени уединенья! Блажен, кто юных лет заботы и волненья Венчает в старости беспечной тишиной!..

Скатившись с горной высоты, Лежал на прахе дуб, перунами разбитый; А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый… О Дружба, это ты!

Вам чудно, отчего во всю я жизнь мою Так весел? — Вот секрет: вчера дарю забвенью, Покою — ныне отдаю, А завтра — Провиденью!

Бомбастофил, творец трагических уродов, Из смерти Брутовой трагедию создал. «Не правда ли, мой друг, — Тиманту он сказал, — Что этот Брут дойдет и до чужих народов?» — «Избави Бог! Твой Брут — примерный патриот — В отечестве умрет!»

---

[Оригинал]

Der Tod des Brutus

Gorgan las einem Freund sein plattes Trauerspiel, Den Tod des Brutus, vor. Mit süßem Selbstgefühl Sprach er: der soll den Preis im Ausland mir erwerben. Nein, unterbrach sein Freund, behüte Gott! Ihr Brutus ist ein steifer Patriot, Er muß im Vaterlande sterben.

„Перун мой изостри, — сказал Юпитер Мщенью, — Устал я миловать! погибель преступленью!“ Но Милосердие, услышав приговор, Украдкой острие перуна притупляет. С тех пор Он только лишь страшит, но редко поражает.

Однажды пьяница смертельно занемог; Жена к нему на грудь упала со слезами. „Мой друг! — сказал больной дрожащими устами, — Не плачь! Я никогда воды терпеть не мог“.

В сих мрачных келиях обители святой, Где вечно царствует задумчивый покой, Где, умиленная, над хладными гробами, Душа беседует, забывшись, с небесами, Где вера в тишине святые слезы льет И меланхолия печальная живет, — Что сердце мирныя весталки возмутило? Что в нем потухший огнь опять воспламенило? Какой волшебный глас, какой прелестный вид Увядшую в тоске опять животворит? Увы! еще люблю!.. исчезни, заблужденье! Сей трепет внутренний, сие души волненье При виде милых строк знакомыя руки, Сие смешение восторга и тоски — Не суть ли признаки любви непобежденной? Супруг мой, Абеляр! О имя незабвенно! Дерзну ль священный храм тобою огласить? Дерзну ли с Творческим тебя совокупить, Простертая в пыли, молясь пред алтарями? О страшные черты! да смою их слезами! Преступница! к кому, что смеешь ты писать? Кого в обителях святыни призывать? Небесный твой супруг во гневе пред тобою! Творец, Творец! смягчись! вотще борюсь с собою! Где власть против любви? Чем сердце укротить? Каким могуществом сей пламень потушить?

О стены мрачные! о скорбных заточенье! Пустыней страшный вид! лесов уединенье! О дикие скалы, изрытые мольбой! О храм, где близ мощей, с лампадой гробовой, И юность и краса угаснуть осужденны! О лики хладные, слезами орошенны! Могу ль, подобно вам, в душе окаменеть? Могу ль, огнем любви сгорая, охладеть? Ах, нет! не божество душой моей владеет! Она тобой, тобой, супруг мой, пламенеет! К тебе, мой Абеляр, с молитвами летит! Тебя в жару, в тоске зовет, боготворит!.. Ах, тщетно рвать себя, вотще томить слезами!

Когда руки твоей столь милыми чертами Мой взор был поражен… вся сладость прежних дней, Все незабвенные часы любви твоей Воскресли предо мной! О чувств очарованье! О невозвратного блаженства вспоминанье! О дни волшебные, которых больше нет! Вотще, мой Абеляр, твой глас меня зовет — Простись — навек, навек! — с погибшей Элоизой! Во мгле монастыря, под иноческой ризой, В кипенье пылких лет, с толь пламенной душой, Томиться, увядать, угаснуть — жребий мой! Здесь вера грозная все чувства умерщвляет! Здесь славы и любви светильник не пылает!

Но нет! пиши ко мне! пиши! соединим Мучение мое с мучением твоим! О мысль отрадная! о сладкое мечтанье! С тобою духом жить! с тобой делить страданье! Делить? почто ж делить? — Пусть буду я одна, Мой друг, мой Абеляр, страдать осуждена! Пиши ко мне! Писать небес изобретенье! Любовница в тоске, любовник в заточенье, Быть может, некогда нашли блаженство в нем! Как сладко, разлучась, беседовать с пером! Черты волшебные, черты одушевленны! Черты, святым огнем любви воспламененны! Им страстная душа вверяет жребий свой! В них дева робкая с сердечной простотой Все тайны пылких чувств, весь жар свой изливает! В них все протекшее для сердца оживает!

Почто ж протекших дней ничто не возвратит? Когда любовь твоя, принявши дружбы вид, В небесной красоте очам моим явилась, С какой невинностью душа моя пленилась! Ты мне представился несмертным существом! Каким твой взор сиял пленительным лучом! Сколь был красноречив, любовью озаренной! Земля казалась мне со мною обновленной! Я в сладкой неге чувств, с открытою душой, Без страха, все забыв, стояла пред тобой; Ты с силой божества, с небесным убежденьем, Любовь изображал всех благ соединеньем! Твой глас доверенность во грудь мою вливал! Ах! как легко меня сей глас очаровал! В объятиях твоих, в сладчайшем исступленье, В непостигаемом блаженства упоенье, Могла ль я небесам не предпочесть тебя! Могла ли не забыть людей, Творца, себя!

В разлуке я искал смягченья тяжких бед; Бежал от милых стран, тобою озаренных, Бродил во мгле пустынь, ужасных и забвенных... Повсюду тишина! Нигде покоя нет! По ребрам диких скал, извитою тропою Всхожу на сей утес со мшистою главою, — Каким видением внезапно поражен! Какая дивная безмерности картина! Сей древний океан в брегах не заключен! Вдали слиялась с ним лазурная пучина! То свежий ветерок здесь веет надо мной — То вихрей и громов внимаю треск и вой! Горе, на грудах льдов, чертог зимы блистает — А долу ярый зной поля опустошает! Пылающий вулкан пожрал сии страны! Я зрел его следы на камнях опаленных! Умолкли хоры птиц! Поля обнажены! Нет сеней на древах, на пепел наклоненных! В ужасный, мнится, гроб весь мир преображен! Все пусто! все мертво! — Умри же, страстный стон! Умрите, сладки вспоминанья, Влекущие мой дух в протекши времена! Умрите, буйные желанья, — Или меняйтесь, как она! Вотще во тьме лесов скрываюсь! И здесь могучей красотой Она блистает предо мной! И здесь слезами обливаюсь, Стремясь душою к ней одной!О небо, ниспошли страданьям утоленье! Погибни, страстный жар! Смирись, души волненье! Умри, умри, любовь, воскресшая опять! О вспоминание жестокой перемены! Ах! если б мы могли неверных забывать В минуту их измены!

Природа, пред тобой восторженный смиряюсь! Коль страшен мрак лесов! коль дик пустыней вид! Как все, могущая, тебя благовестит! О грозные красы! Дивлюсь и содрогаюсь!

Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье, Как сон пленительный, вся жизнь моя текла. Но я тобой забыт, — где счастья привиденье? Ах! счастием моим любовь твоя была!

Когда я был любим, тобою вдохновенный, Я пел, моя душа хвалой твоей жила. Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный: Ах! гением моим любовь твоя была!

Когда я был любим, дары благодеянья В обитель нищеты рука моя несла. Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья! Ах! благостью моей любовь твоя была!

О счастье дней моих! Куда, куда стремишься? Златая, быстрая, фантазия, постой! Неумолимая! ужель не возвратишься? Ужель навек?.. Летит, все манит за собой! Сокрылись сердца привиденья! Сокрылись сладкие души моей мечты! Надежды смелые, в надеждах наслажденья! Увы! прелестный мир, разрушился и ты! Где луч, которым озарялся Путь юноши среди весенних пылких дней, Где идеал святой, которым я пленялся? О вы, творения фантазии моей! Вас нет, вас нет! Существенностью злою Что некогда цвело столь пышно предо мною, Что я божественным, бессмертным почитал, Навек разрушено! — Стремление к блаженству, О Вера сладкая земному совершенству, О Жизнь, которою весь мир я наполнял, Где вы? Погибло все! погиб творящий гений! Погибли призраки волшебных заблуждений! Как некогда Пигмалион, С надеждой и тоской объемля хладный камень, Мечтая слышать в нем любви унылый стон, Стремился перелить весь жар, весь страстный пламень, Всю жизнь своей души в создание резца, Так я, воспитанник свободы, С любовью, с радостным волнением певца, Дышал в объятиях природы И мнил бездушную согреть, одушевить! Она подвиглась, воспылала! Безмолвная могла со мною говорить И пламенным моим лобзаньям отвечала! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает, Кто прелестью твоих речей обворожен, Кого твой ищет взор, улыбка восхищает, — С богами он сравнен!

Когда ты предо мной, в душе моей волненье, В крови палящий огнь! в очах померкнул свет! В трепещущей груди и скорбь и наслажденье! Ни слов, ни чувства нет!

Лежу у милых ног, горю огнем желанья! Блаженством страстныя тоски утомлена! В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья! И жизни лишена!

Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала — Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.

Прости, мятежное души моей волненье, Прости, палящий огнь цветущих жизни лет, Прости, безумное за славою стремленье! Для вас в моей душе ни слез, ни вздоха нет! Мечты разрушены! исчезло привиденье! Но ты, восторг души, всех буйных чувств покой, О сладость тихая, о сердца восхищенье! Тебя, любовь, тебя теряю со слезой!

Ручей, виющийся по светлому песку, Как тихая твоя гармония приятна! С каким сверканием кати́шься ты в реку! Приди, о Муза благодатна,

В венке из юных роз, с цевницею златой; Склонись задумчиво на пенистые воды И, звуки оживив, туманный вечер пой На лоне дремлющей природы.

Как солнца за горой пленителен закат, — Когда поля в тени, а рощи отдаленны И в зеркале воды колеблющийся град Багряным блеском озаренны;

Когда с холмов златых стада бегут к реке И рева гул гремит звучнее над водами; И, сети склав, рыбак на легком челноке Плывет у брега меж кустами;

Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам, И веслами струи согласно рассекают; И, плуги обратив, по глыбистым браздам С полей оратаи съезжают…

Уж вечер… облаков померкнули края, Последний луч зари на башнях умирает; Последняя в реке блестящая струя С потухшим небом угасает.

Все тихо: рощи спят; в окрестности покой; Простершись на траве под ивой наклоненной, Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой, Поток, кустами осененной.

Как слит с прохладою растений фимиам! Как сладко в тишине у брега струй плесканье! Как тихо веянье зефира по водам И гибкой ивы трепетанье!

Чуть слышно над ручьем колышется тростник; Глас петела вдали уснувши будит селы; В траве коростеля я слышу дикий крик, В лесу стенанье Филомелы…

Но что?.. Какой вдали мелькнул волшебный луч? Восточных облаков хребты воспламенились; Осыпан искрами во тьме журчащий ключ; В реке дубравы отразились.

Луны ущербный лик встает из-за холмов… О тихое небес задумчивых светило, Как зыблется твой блеск на сумраке лесов! Как бледно брег ты озлатило!

Сижу задумавшись; в душе моей мечты; К протекшим временам лечу воспоминаньем… О дней моих весна, как быстро скрылась ты С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои? Ужели никогда не зреть соединенья? Ужель иссякнули всех радостей струи? О вы, погибши наслажденья!

О братья! о друзья! где наш священный круг? Где песни пламенны и музам и свободе? Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг? Где клятвы, данные природе,

Хранить с огнем души нетленность братских уз? И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою, Лишенный спутников, влача сомнений груз, Разочарованный душою,

Тащиться осужден до бездны гробовой?.. Один — минутный цвет — почил, и непробудно, И гроб безвременный любовь кропит слезой Другой… о небо правосудно!..

А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть? Ужель красавиц взор, иль почестей исканье, Иль суетная честь приятным в свете слыть Загладят в сердце вспоминанье.

О радостях души, о счастье юных дней, И дружбе, и любви, и музам посвященных? Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей, Но в сердце любит незабвенных…

Мне рок судил: брести неведомой стезей, Быть другом мирных сел, любить красы природы, Дышать под сумраком дубравной тишиной И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать. О песни, чистый плод невинности сердечной! Блажен, кому дано цевницей оживлять Часы сей жизни скоротечной!

Кто, в тихий утра час, когда туманный дым Ложится по полям и хо́лмы облачает, И солнце, восходя, по рощам голубым Спокойно блеск свой разливает,

Спешит, восторженный, оставя сельский кров, В дубраве упредить пернатых пробужденье И, лиру соглася с свирелью пастухов, Поет светила возрожденье!

Так, петь есть мой удел… но долго ль?.. Как узнать?.. Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой Придет сюда Альпин в час вечера мечтать Над тихой юноши могилой!

О юноша! лети, под зоной отдаленной, Иных друзей, надежд и радостей искать! Ищи побед, толпой прелестной окруженной; Оставь, оставь меня в печалях увядать! Ах! жить, делясь с тобой и сердцем и судьбою, Сей жребий сладостный, сей дар не для меня!.. Но если не совсем отринута тобою, Эдвин, не позабудь, не позабудь меня!

Когда ж — быть может! — вид любовницы в страданье Нарушит тишину, мой друг, души твоей; Тогда протекшего загладь воспоминанье, Тогда спокой себя, тогда забудь о ней! Но может быть и то, — что, в ужасах мученья, Как блага будешь ждать решительного дня, Ждать будешь, но вотще, друзей и услажденья, Тогда — не позабудь, не позабудь меня!

На лоне вечности безмолвной, В непомрачаемых лучах, Бессмертие, порока страх И щит невинности бескровной, От Крона, мощного рушителя миров, Добра подвижников спасает, И преступленье исторгает Из страшной пристани гробов!Так, молний Вечного надменный похититель, О ты, кичащийся над скорбной правотой, Земли ничтожный утеснитель! Страшись: бессмертье жребий твой. А ты, от сладостной отчизны отлученный, О жертва мирная, минутный гость земной, Ты, странник, тайною рукою огражденный, Страдалец! ободрись: бессмертье жребий твой!

«Ударь во звонкий щит! стекитесь, ополченны! Умолкла брань — враги утихли расточенны! Лишь пар над пеплом сел густой; Лишь волк, сокрытый нощи мглой, Очами блещущий, бежит на лов обильный; Зажжем костер дубов; изройте ров могильный; Сложите на щиты поверженных во прах: Да холм вещает здесь векам о бранных днях, Да камень здесь хранит могущих след священной!»

Гремит… раздался гул в дубраве пробужденной! Стеклись; вождей и ратных сонм; Глухой полнощи тьма кругом; Пред ними вещий Бард, венчанный сединою, И падших страшный ряд, простертых на щитах. Объяты думою, с поникнутой главою; На грозных лицах кровь и прах; На копья оперлись; средь них костер пылает, И с свистом горный ветр их кудри воздымает. И се! воздвигся холм, и камень водружен; И дуб, краса полей, воспитанный веками, Склонил главу на дерн, потоком орошен; И се! могущими перстами Певец ударил по струнам — Одушевленны забряцали! Воспел — дубравы застенали, И гул помчался по горам:

«О сладких песней мать, певица битв священна, О бардов лира вдохновенна! Проснись — да оживет хвала в твоих струнах! Да тени бранные низринутых во прах, Скитаясь при луне по тучам златорунным, Сойдут на мрачный дол, где мир над пеплом их, Обвороженные бряцаньем тихострунным. Как пали сильные? Как сильных гром утих? Где вы, сыны побед? Где славных воев сила? Ответствуй, мрачная бестрепетных могила!.. Как орлий со скалы пустившийся птенец, Впервые восшумев отважными крылами, Близ солнца зря трудов и поприща конец, Парит, превыспренний, и вдруг, небес громами Сожженный посреди стремленья к высотам, В гремящих тучах исчезает… Так пал с победой Росс! паденье — страх врагам.

О битвы грозный вид! смотри! перун сверкает! Се мчатся! грудь на грудь! дружин сомкнутых сонм! Средь дымных вихрей бой и гром; По шлемам звук мечей; коней пронзенных ржанье И труб стозвучный треск. От топота копыт, От прения бойцов, от кликов и стенанья Смятенный воет бор и дол, гремя, дрожит. О страшный вид попранных боем! Тот зыблется в крови, с глухим кончаясь воем! Тот, вихрем мчась, погиб бесстрашных впереди; Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможенной Оторванну хоругвь скрывает на груди; Тот страшно восстенал, на копья восхищенной, И, сверженный во прах, дымясь, оцепенел… О мужество славян! о витязей предел!

Хвала на жертву принесенным За родших, братий и супруг; Хвала отечества хранителям священным! Хвала, хвала тебе, о падший славы друг! Пускай безвестный погибает, Сей житель праха — червь душой; Пусть в дольном мраке жизнь годами исчисляет… Бессмертья сын, твой рок громовой течь стезей; Пари, блистай, превознесенный; Погибнешь в высоте — весь мир твой мавзолей; Бесславный ждет, томясь, кончины вялых дней, До времени во мгле могилы погребенный; Равны концом и час и век; Разлука с жизнью миг, заутра или ныне; Перуном ли угас, незримый ли протек; Царем или рабом судьбине.

Блажен почивший на громах В виду отчизны благодарной, И в гробе супротивным страх, И в гробе озарен денницей лучезарной; Блажен погибший в цвете лет… О юноша, о ты, бессмертью приобщенный! Коль быстро совершен твой выспренний полет; Вот он, низринутый на щит окровавленный, Поник геройскою главой; Над ним кончины час; уж взор недвижный тмится. Но к кровным, но к друзьям, но к родине святой Еще с лучом любви, еще с тоской стремится; Не сетуй, славы сын; оставь сей жизни брег; Ты смерть предупредил, на одр честей возлег; Ты спутник в гроб неустрашимых. Увы! завидна ль часть веригой лет томимых? Герой, одряхший под венком, Приникший к костылю израненным челом, Могущих пережив, оставленный друзьями, Отвсюду окружен возлюбленных гробами, Усталый ждет конца — и смерть ему покой: Блажен, кто славный путь со славой довершает; Когда венки и честь берет во прах с собой И, в лаврах поседев, на лаврах угасает!

Здесь, братья, вечно мирны вы! Почийте сладко, незабвенны! О вы — ловца пожрав, в сетях погибши львы! О спутники побед, коварством низложенны! Бесстрашных персть — потомству дар. О вас сей будет холм беседовать с веками: Он сильным возвестит, как пали вы с громами; Он в чадах ваших чад родит ко славе жар.

Здесь бард грядущих лет, объят глубокой думой, В тот час, как всюду мрак полунощи угрюмой, Когда безмолвен дол, и месяц из-за туч Повременно свой лик задумчивый являет, И серна, прискакав на шумный в камнях ключ, Недвижно, робкая, журчанью струй внимает, — К протекшим воспарит векам, Пробудит звоном струн насупленну дубраву И, мыслию стремясь великих по следам, Из персти воззовет давно почивших славу. Здесь, в сумраке воссев, Пришед из края дальна, Краса славянских дев, Задумчива, печальна, Тоску прольет в слезах И, грудью воспаленной Припав на хладный прах, Могилы мир священной Рыданьем возмутит. Увы! здесь в сонме падших Герой прелестный спит; Здесь радостей увядших Ее последний след. Воскреснут вспоминанья О благах прежних лет, О днях очарованья, О днях любви святой; Воскреснет, час разлуки, Когда, летящий в бой, Приемля громы в руки, Друг сердца, сильным страх, Красою образ Дида, С унынием в очах, С блистаньем Световида, Сказал: прости навек! Шелом надвинул бранной, Вздохнул, как вихрь потек, И с сонмом ратных сил исчез в дали туманной. Сюда придет отчизны сын, Героев племя, славянин, Делами предков распаленный; Обымет падших гроб и во́нмет глас священный, К нему из глубины рекущий: будь велик! Предстанут пред него протекших ратей бои И в молнийных браздах вождей победы лик! Почийте! мирный сон, о братья, о герои!..»

Умолк… и струн исчез в пустынном небе звон, И отзыв по горам, и дебри усыпились; Сонм бранных скорбью осенен: Их взоры на курган недвижные вперились; Безгласны, в грозной тишине; На лицах мщенья жар — их груди гнев спирает, И ярости немой в зеницах огнь пылает. Молчат — окрест покой, — над ними в вышине, Из туч, влекущихся грядою, Бросая тихий блеск на дебрь, и дол, и лес, Луна невидимой стезею Среди полунощных небес Свершает, мирная, свой ток уединенный. Но се! таинственным видением во мгле Певец воспрянул пораженный; Седины дыбом на челе; Смятение в очах и в членах трепетанье; Как вихорь на курган он с лирой возлетел… Волшебной раздалось бряцанье… И снова мощный глас пророка загремел: «Не вы ль, низверженных полунощные лики, Не вы ли, призраки могущих, предо мной? Они! средь бурных туч! сплелись рука с рукой! О страшный сонм! о страшны клики! Куда их строгий взор столь грозно устремлен? Над кем воздушный меч вождя их вознесен? Над кем гремят цепями? Внимай! внимай! горе́ песнь гибели поют. Отмщенья! крови! — вопиют, Сверкая из-за туч ужасными очами. Отмщенья, витязи, отмщенья! гром во длань! Воздвигнись, дух славян! воздвигнись, месть и брань! Се ярый исполин, победами надменный! Постигну! поражу! рассыплю их полки! Им рабство — дар моей руки! — Гремит, на гибель ополченный! Друзья! се час побед! славяне, возгремим! Прострите взор окрест: лишь дебри запустелы. Где пышный вид полей? где радостные селы? И где тевтонов мощь, низринувшая Рим? Там матерь гладная иссякшими сосцами, Простертая на прах, в младенца кровь лиет; Там к пеплу хижины приникший сединами, Недугом изнурен, кончины старец ждет; Там чада нищеты — убийство и хищенье; Там рабства первенец, неистовый разврат. О ясный мир семей! о нравов оскверненье! О доблесть прежних лет! Лишь цепи там звучат; Лишь хищников бичи подъяты над рабами; Сокрылись Германа последние сыны; Сокрылись сил вожди, парившие орлами; В пустынях, очеса к земле преклонены, Над прахом падшего отечества рыдают.

О братья, о сыны возвышенных славян, Воспрянем! вам перун для мщенья свыше дан. Отмщенья! — под ярмом народы восклицают, — Да в прах, да в прах падут погибели творцы!.. Воззрите вспять… там сонм священный, Там счастья наших дней залоги драгоценны, Там матери в слезах, там чада и отцы, Там лавроносная отчизна в ожиданье.

О витязи! за вами вслед Славянских дев любовь, возлюбленных желанье: Да боги их души с трофеями побед По бранях притекут, отметив, непосрамленны. За вами их мольбы летят воспламененны. Вонмите и супруг, и чад, и юных дев, Вонмите, воины, моленье; Воззрите на отцов коленопреклоненье; Во славе, посреди могущих поседев, Подъемлют к небесам трепещущие длани И молят: царь судеб, за них, за них во брани! О, сколь возвышенны спасающие нас! (В восторге сердца восклицают Возлюбленны, узрев на бой текущих вас.) Какие молнии во взоре их блистают! Коль грозен ополченных сонм! О, сколь пленительны, неся во дланях гром! Они ль не полетят на крыльях мести к бою, Они ль, оставивши все блага за собою? О незабвенные, о слава наших дней, Грядите — благодать самих небес над вами; Враги да будут снедь мечей; Да вскоре бранными венками Священные главы отмстивших обовьем, О час блаженнейший свиданья! Летят — в крови, в пыли, теснятся в отчий дом! Благословенья, лобызанья! Восторг души, лишенной слов! Супруги, в божий храм; встречайте женихов В одежде брачной, обрученны; Да льется слез бальзам на раны их священны; Отрем с ланит геройских прах; Да видом не страшат, ни грозными бронями Отцы, на колыбель склоненны над сынами. А вы, недвижные пред нами на щитах, Безгласные среди молитв и ликований, О падшие друзья, о прах полубогов, Примите скорбный дар и стонов и лобзаний От жен рыдающих, от родших и сынов. Могущественный глас, мы ль хладны пред тобою? Копье во длань! воздвигни щит! Вперед на огнь и меч громовою стеною! Уж горний наш орел перунами гремит; Уж гордо распростер крыла перед полками. Внимайте… Супостат с погибелью течет; Земля трясется под конями: «Попру стопою!» — вопиет. Ударим! упредим! не Россу посрамленье! Кто смерти предпочесть дерзнет порабощенье? Кто сограждан и стыд и плен? От родины святой беглец отриновен; Страшись он отческия сени; Ему ли осязать родителя колени? Ему ли старца грудь священную лобзать? Он враг своих друзей; он низкий жизни тать. Нет! нет! всей мощью пораженье Низринем, Россы, на врагов! Не нам, не нам стенать под бременем оков! Не нам предать и жен и чад на развращенье! Отчизне ль нашей быть добычей их когтей? Иль диво нам карать надменных? О Росс, о ужас дерзновенных! Пусть смеют испытать, где мощь руки твоей, Уснули ль полчища орлины, Которых гром возжег Эвксинские пучины И скандинавского на прах повергнул льва? Явись, сразившая сарматов булава!»

Умолк… и сонмы всколебались… Щитами грянули… чрез холм, сквозь дебрь и лес, Воспламененные помчались… И праха черный вихрь вознесся до небес.

— Как звать тебя, чудак? Кто ты? — Я бог Амур! — Обманывай других! Ты шутишь, балагур! — Ничуть! Свидетель Бог! Амуром называюсь! — Быть так! Но кто тебе дал странный сей убор? — Кто дал? Весь Божий свет! Обычай, город, двор! — Какой бесстыдный взгляд! нахальность! Удивляюсь! — Простак! невинности уж нынче негде взять! — Куда ты дел свой лук, колчан, светильник, стрелы? — На что они! без них могу торжествовать! — Упорных больше нет! Мужчины стали смелы! — Какой переворот!.. А где же твой покров, — Омытый иногда прелестных глаз слезами? — Хватился!.. Потерял. — О жалкий из богов! — Но что? Ты весь в шерсти! с козлиными ногами, — С гремушкой! маскою! в дурацком шушуне! — Зачем такой наряд? Пожалуй, объяснися! — По милости его весь мир подвластен мне! — Ты царь? — Я бог! — Не мой! — Всесветный! — Отвяжися!

Мой друг бесценный, будь спокойна! Да будущего мрак — тебя не устрашит! Душа твоя чиста! ты счастия достойна! Тебя Всевышний наградит!

Творцы и прозой и стихами, Которых громкий слог пугает весь Парнас, Которые понять себя не властны сами, Поймите мой рассказ!

Один фигляр в Москве показывал мартышку С волшебным фонарем. На картах ли гадать, Взбираться ль по шнуру на крышку, Или кувы́ркаться и впри́сядку плясать По гибкому канату, Иль спичкой выпрямись, под шляпою с пером, На задни лапки став, ружьем, Как должно прусскому солдату, Метать по слову артикул: Потап всему горазд. Не зверь, а утешенье; Однажды в воскресенье Хозяин, подкурив, на улице заснул. Потапке торжество. «Уж то-то погуляю! И я штукарь! И я народ как тешить знаю!» Бежит, зовет гостей: Индюшек, поросят, собак, котят, гусей! Сошлись. «Сюда! Сюда! скорей скамьи, подушки В закуту господам! Добро пожаловать; у входа ни полушки, Из чести игрище!» Уж гости по местам, Приносится фонарь, все окна затворились, И свечи потушились. Потап, в суконном колпаке, С указкою в руке, С жеманной харею, явился пред собором; Пренизкий всем поклон; Потом с кадушки речь, как Цицерон: Заставил всех зевать и хлопать целым хором! Довольный похвалой, С картинкою стекло тотчас в фонарь вставляет! «Смотрите: вот луна, вот солнце! — возглашает. — Вот с Евою Адам, скоты, ковчег и Ной! Вот славный царь-горох с морковкою-царицей! Вот журка-долгонос обедает с лисицей! Вот небо, вот земля… Что? видно ли?» Глядят, Моргают, морщатся, кряхтят! Напрасно! Нет следа великолепной сцены! «По чести, — кот шепнул, — кудрявых много слов! Но, бог с ним, где он взял царей, цариц, скотов! Зги божьей не видать! одни в потемках стены!» «Темно, соседушка, скажу и я, — Примолвила свинья. — Мне видится! вот!.. вот!.. я, правда, близорука! Но что-то хорошо! Ой старость! то-то скука! Уж было бы о чем с детьми поговорить!» Индейка крякала, хлоп-хлоп сквозь сон глазами. А наш Потап? Кричит, гремит, стучит ногами! Одно лишь позабыл: фонарь свой осветить!

Голубку сокол драл в когтях. «Попалась! ну, теперь оставь свои затеи! Плутовка! знаю вас! ругательницы, змеи! Ваш род соколью вечный враг! Есть боги-мстители!» — «Ах, я б того желала!» — Голубка, чуть дыша, измятая стенала, «Как! как! отступница! не веровать богам! Не верить силе провиденья! Хотел тебя пустить; не стоишь; вижу сам. Умри! безбожным нет прощенья!».

Мартышки тешились лаптой; Вот как: одна из них, сидя на пне, держала В коленях голову другой; Та, лапки на спину, зажмурясь, узнавала, Кто бил. — Хлоп-хлоп! «Потап, проворней! Кто?» — «Мирошка!» — «Соврал!» — И все, как бесы, врозь! Прыжки; кувы́рканье вперед, и взад, и вкось; Крик, хохот, писк! Одна мяукает, как кошка, Другая, ноги вверх, повисла на суку; А третья ну скакать сорокой по песку! Такого поискать веселья! Вдруг из лесу на шум выходит лев, Ученый, смирный принц, брат внучатный царев: Ботанизировал по роще от безделья. Мартышкам мат; Ни пикнут, струсили, дрожат! «Здесь праздник! — лев сказал. — Что ж тихо? Забавляйтесь! Играйте, детушки, не опасайтесь! Я добр! Хотите ли, и сам в игру войду»! — «Ах! милостивый князь, какое снисхожденье! Как вашей светлости быть с нами наряду! С мартышками играть! ваш сан! наш долг! почтенье!..» — «Пустое! что за долг! я так хочу! смелей! Не все ли мы равны! Вы б сами то ж сказали, Когда бы так, как я, философов читали! Я, детушки, не чван! Вы знатности моей Не трусьте! Ну, начнем!» Мартышки верть глазами И, веря (как и все) приветника словам, Опять играть; гвоздят друг друга по рукам. Брат царский хлоп! и вдруг под царскими когтями Из лапки брызжет кровь ключом! Мартышка — ой! — и прочь, тряся хвостом, Кто бил, не думав, отгадала; Однако промолчала. Хохочет князь; другие, рот скривя, Туда ж за барином смеются, Хотя от смеха слезы льются; И задом, задом, в лес! Бегут и про себя Бормочут: не играй с большими господами! Добрейшие из них — с когтями!

Два кума лысые дорогой шли И видят, что-то на траве блистает. Ну! — думают — мы клад нашли! „Моя находка!“ — Вздор! — Уж кума кум толкает И в спину и в бока! Увы! последнего седого хохолка На гладких лысинах не стало! За что же дело стало? За что свирепый бой? — За гребень роговой!

Невежды-мудрецы, которых век проходит В искании таких вещей, Каких никто никак в сем мире не находит, Последуйте коту и будьте поумней!

На дамском туалете Сидел Федотка-кот И чистил морду… Вдруг, глядь в зеркало: Федот И там. Точь-в-точь! сходней двух харей нет на свете. Шерсть дыбом, прыг к нему и мордой щелк в стекло, Мяукнул, фыркнул!.. «Понимаю! Стекло прозрачное! он там! поймаю!» Бежит… О чудо! — никого. Задумался: куда б так скоро провалиться? Бежит назад! Опять Федотка перед ним! «Постой, я знаю как! уж быть тебе моим!» Наш умница верхом на зеркало садится, Боясь, чтоб, ходя вкруг, кота не упустить Или чтоб там и тут в одну минуту быть! Припал, как вор, вертит глазами; Две лапки здесь, две лапки там; Весь вытянут, мурчит, глядит по сторонам; Нагнулся… Вот опять хвост, лапки, нос с усами. Хвать-хвать! когтями цап-царап! Дал промах, сорвался и бух на столик с рамы; Кота же нет как нет. Тогда, жалея лап (Заметьте, мудрецы упрямы!) И ведать не хотя, чего нельзя понять, Федот наш зеркалу поклон отвесил низкий; А сам отправился с мышами воевать, Мурлыча про себя: «Не все к нам вещи близки! Что тягостно уму, того не нужно знать!»

Голубка двор об двор с сорокою жила, Сокровищем, а не соседкой. В гнезде одной любовь цвела; У той, напротив, день без шума редкой, Битье яиц, ворчанье, спор! Лишь только пьяный муж сороку поколотит, Она тотчас лететь к соседушке во двор, Щебечет, крехчет, вопит: «Ох, горьку, мать моя, пришлось мне чашу пить! Уж видно так и век прожить! Дал Бог мне муженька! мучитель, окаянной! Житья нет! бьет меня беспошлинно, безданно! Ревнивец! а как сам — таскаться за совой!» Голубка слушала, качая головой. — И ты, — примолвила, — соседка, не святая! — «То так, не без греха! Случается и мне И лишнее сказать, и спорить, и в вине Признаться не хотеть, неправду утверждая; Но это все пустяк!» — И нет! какой пустяк? Напротив, мой совет: когда не любишь драк, Исправь себя! — «А в чем прикажете исправить? Исправь! Советница! Смешна с своим умом! Взялась других учить, собой не смысля править! Сиди-ка над гнездом!»

Свои нам недостатки знать И в недостатках признаваться — Как небо и земля: скорей от бед страдать, Чем бед виною называться! В пример вам расскажу не басенку, а быль. Чудна, но справедлива. Я очевидец сам такого дива, И, право, не хочу пускать в глаза вам пыль.

Однажды на лужок, лишь только солнце село, Проказники сурки Сошлись играть в езду, в гулючки, в уголки И в жмурки! — Да, и в жмурки! Это дело Так верно, как я здесь, и вот как: осокой Тому, кому ловить, завязывались глазки, Концы ж повязки Под морду в узелок; а там — бреди слепой! Слепой бредет! другие же беситься, Кувыркаться, скакать кругом; Тот под нос шиш ему, тот в зад его пинком; Тот на ухо свистит, а тот пред ним вертится, Коверкаясь как бес! Бедняжка, лапки вверх, хвать-хвать, не тут-то было! И где поймать таких увертливых повес! Ловить бы до утра! но счастье пособило. Возню услышав под землей, Из норки вылез крот, монах слепой; Туда ж играть с сурками! Растешился, катит и прямо бряк в силки. Сурки Сошлись и говорят: „Он слеп, а мы с глазами! Не лучше ли его...“ — И, братцы, что за срам! Ворчит надувшись крот: игра игрою! Я пойман! мне ловить, с повязкой, как и вам. „Пожалуй! но с твоей, приятель, слепотою Не будет ли нам грех давить тебя узлом?“ — О, это уж обидно! Как будто и играть невместно мне с сурком! Стяни, сударь! еще! еще стяни! мне видно!

Однажды Истина нагая, Оставя кладезь свой, на белый вышла свет. Бог с ней! не пригожа, как смерть худая, Лицом угрюмая, с сутулиной от лет. Стук-стук у всех ворот: „Пустите, ради Бога! Я Истина, больна, устала, чуть хожу! Морозно, ветрено, иззябла и дрожу!“ — Нет места, матушка! счастливая дорога! — Везде ей был ответ. Что делать? на бок лечь, пусть снегом занесет! Присела на сугроб, стучит зубами. Вдруг Басня, в золоте, облитая парчой, А правду молвить — мишурой, Обнизанная жемчугами, Вся в камнях дорогих, Блистающих, как жар, хотя фальшивых, На санках золотых, На тройке рысаков красивых Катит, и прямо к ней. — „Зачем ты здесь, сестра? Одна! в такой мороз! прогулкам не пора!“ — Ты видишь, зябну! люди глухи: Никто мне не дает приюта ни на час. Я всем страшна! мы жалкий люд, старухи: Как будто от чумы, все бегают от нас! — „А ты ведь мне большая, Не хвастаясь сказать! ну, то ли дело я? Весь мир моя семья! И кто ж виной? Зачем таскаешься нагая? Тебе ль не знать, мой друг, что маску любит свет? Изволь-ка выслушать мой сестринский совет: Нам должно быть дружней и жить не так, как прежде, Жить вместе; а тебе в моей ходить одежде. С тобой — и для меня отворит дверь мудрец, Со мною — и тебя не выгонит глупец; А глупым нынче род — и род весьма обильный!“ Тут Истина, умильный На Басню обративши взор, К ней в сани прыг... Летят и следу нет! — С тех пор Везде сестрицы неразлучно: И Басня не глупа, и с Истиной не скучно!

Однажды Смерть послала в ад указ, Чтоб весь подземный двор, не более как в час, На выбор собрался в сенате, А заседанью быть в аудиенц-палате. Ее величеству был нужен фаворит, Обычнее — министр. Давно уж ей казалось, — Как и история то ясно говорит, — Что адских жителей в приходе уменьшалось. Идут пред страшный трон владычицы своей — Горячка бледная со впалыми щеками, Подагра, чуть тащась на паре костылей, И жадная Война с кровавыми глазами. За ловкость сих бояр поруки мир и ад, И Смерть их приняла с уклонкой уваженья! За ними, опустив смиренно-постный взгляд, Под мышкою таща бичи опустошенья, Является Чума; Грех молвить, чтоб и в ней достоинств не сыскалось: Запас порядочный ума! Собранье всколебалось. «Ну! — шепчут. — Быть министром ей!» — Но сценка новая: полсотни лекарей Попарно, в шаг идут и, став пред Смертью рядом, Поклон ей! «Здравствовать царице много лет!» Чтоб лучше видеть, Смерть хватилась за лорнет. Анатомирует хирургов строгим взглядом. В сомненье ад! как вдруг пороков шумный вход Отвлек монархини вниманье. «Как рада! — говорит. — Теперь я без хлопот!» И выбрала Невоздержанье.

Однажды цапля-долгошея На паре длинных ног путем-дорогой шла; Дорога путницу к потоку привела. День красный был; вода, на солнышке светлея, Казалась в тишине прозрачнейшим стеклом; В ней щука-кумушка за карпом-куманьком У берега резвясь гонялась. Что ж цапля? носом их? — Ни крошки: зазевалась, Изволит отдыхать, глазеть по сторонам И аппетита дожидаться: Ее обычай был обедать по часам И диететики Тиссотовой держаться. Приходит аппетит; причудница в поток; Глядит: вдруг видит, линь, виль-виль, со дна поднялся! То вверх на солнышко, то книзу на песок! Сластене этот кус несладким показался. Скривила шею, носом щелк: „Мне, цапле, есть линя! мне челядью такою Себя кормить? И впрямь! хорош в них толк! Я и трески клевнуть не удостою!“ Но вот и линь уплыл, пожаловал пискарь. „Пискарь? ну, что за стать! такую удить тварь! Поганить только нос! избави Бог от срама!“ Ой ты, разборчивая дама! Приструнил голод! Что? Глядишь туда-сюда? И лягушоночек теперь тебе еда! — Друзья мои, друзья! не будем прихотливы! Кто льстился много взять, тот часто все терял; Одною скромностью желаний мы счастливы! Никто, никто из нас всего не получал.

Однажды доброму могольцу снился сон, Уж подлинно чудесный: Вдруг видит, будто он, Какой-то силой неизвестной, В обитель вознесен всевышнего царя И там — подумайте — находит визиря. Потом открылася пред ним и пропасть ада. Кого ж — прошу сказать — узнал он в адской мгле? Дервиша… Да, дервиш, служитель Орозмада, В котле, В клокочущей смоле На ужин дьяволам варился. Моголец в страхе пробудился; Скорей бежать за колдуном; Поклоны в пояс; бьет челом: «Отец мой, изъясни чудесное виденье».— «Твой сон есть божий глас, — колдун ему в ответ. — Визирь в раю за то, что в области сует, Средь пышного двора, любил уединенье. Дервишу ж поделом; не будь он суесвят; Не ползай перед тем, кто силен и богат; Не суйся к визирям ходить на поклоненье».

Когда б, не бывши колдуном, И я прибавить мог к словам его два слова, Тогда смиренно вас молил бы об одном: Друзья, любите сень родительского крова; Где ж счастье, как не здесь, на лоне тишины, С забвением сует, с беспечностью свободы? О блага чистые, о сладкий дар Природы! Где вы, мои поля? Где вы, любовь весны? Страна, где я расцвел в тени уединенья, Где сладость тайная во грудь мою лилась, О рощи, о друзья, когда увижу вас? Когда, покинув свет, опять без принужденья Вкушать мне вашу сень, ваш сумрак и покой? О! кто мне возвратит родимые долины? Когда, когда и Феб и дщери Мнемозины Придут под тихий кров беседовать со мной? При них мои часы весельем окрыленны; Тогда постигну ход таинственных небес И выспренних светил стезя неоткровенны. Когда ж не мой удел познанье сих чудес, Пусть буду напоен лесов очарованьем; Пускай пленяюся источников журчаньем, Пусть буду воспевать их блеск и тихий ток! Нить жизни для меня совьется не из злата; Мой низок будет кров, постеля не богата; Но меньше ль бедных сон и сладок и глубок? И меньше ль он души невинной услажденье? Ему преобращу мою пустыню в храм; Придет ли час отбыть к неведомым брегам — Мой век был тихий день, а смерть успокоенье.

Один неопытный мышонок У старого кота под лапою пищал И так его, в слезах, на жалость преклонял: «Помилуй, дедушка! Ведь я еще ребенок! Как можно крошечке такой, как я, Твоим домашним быть в отягощенье? Твоя хозяюшка и вся ее семья Придут ли от меня, малютки, в разоренье? И в чем же мой обед? Зерно, а много два! Орех мне — на неделю! К тому ж теперь я худ! Едва-едва Могу дышать! Вчера оставил лишь постелю; Был болен! Потерпи! Пусти меня пожить! Пусть деточки твои меня изволят скушать!» — «Молчи, молокосос! тебе ль меня учить? И мне ли, старику, таких рассказов слушать! Я кот и стар, мой друг! прощения не жди, А лучше, без хлопот, поди К Плутону, милости его отведать! Моим же деточкам всегда есть что обедать!» Сказал, мышонка цап; тот пискнул и припал. А кот, покушавши, ни в чем как не бывал!

Ужель рассказ без поученья? Никак, читатель, есть! Всем юность льстит себя! все мыслить приобресть! А старость никогда не знает сожаленья!

Приветы иногда злых умыслов прикраса. Один Московский гражданин, Пришлец из Арзамаса, Матюшка-долгохвост, по промыслу каплун, На кухню должен был явиться И там на очаге с кухмистером судиться. Вся дворня взбегалась: цыпь! цыпь! цыпь! цыпь! — Шалун Проворно, Смекнувши, что беда, Давай бог ноги! «Господа, Слуга покорный! По мне, хотя весь день извольте горло драть, Меня вам не прельстить учтивыми словами! Теперь: цыпь! цыпь! а там меня щипать, Да в печку! да, сморчами Набивши брюхо мне, на стол меня! а там И поминай как звали!» Тут сокол-крутонос, которого считали По всей окружности примером всем бойцам, Который на жерди, со спесью соколиной, Раздувши зоб, сидел И с смехом на гоньбу глядел, Сказал: «Дурак каплун! с такой, как ты, скотиной Из силы выбился честной народ! Тебя зовут, а ты, урод, И нос отворотил, оглох, ко всем спиною! Смотри пожалуй! я тебе ль чета? но так Не горд! лечу на свист! глухарь, дурак, Постой! хозяин ждет! вся дворня за тобою!» Каплун, кряхтя, пыхтя, советнику в ответ: «Князь сокол, я не глух! меня хозяин ждет? Но знать хочу, зачем? а этот твой приятель, Который в фартуке, как вор с ножом, Так чванится своим узорным колпаком, Конечно, каплунов усердный почитатель? Прогневался, что я не падок к их словам! Но если б соколам, Как нашей братье каплунам, На кухне заглянуть случилось В горшок, где б в кипятке их княжество варилось, Тогда хозяйский свист и их бы не провел; Тогда б, как скот каплун, черкнул и князь сокол!»

Случилось так, что кот Федотка-сыроед, Сова Трофимовна-сопунья, И мышка-хлебница, и ласточка-прыгунья, Все плуты, сколько-то не помню лет, Не вместе, но в одной дуплистой, дряхлой ели Пристанище имели. Подметил их стрелок и сетку — на дупло. Лишь только ночь от дня свой сумрак отделила (В тот час, как на полях ни темно, ни светло, Когда, не видя, ждешь небесного светила), Наш кот из норки шасть и прямо бряк под сеть. Беда Федотушке! приходит умереть! Копышется, хлопочет, Взмяукался мой кот, А мышка-вор — как тут! ей пир, в ладоши бьет, Хохочет. «Соседушка, нельзя ль помочь мне? — из сетей Сказал умильно узник ей. — Бог добрым воздаянье! Ты ж, нещечко мое, душа моя, была, Не знаю почему, всегда мне так мила, Как свет моих очей! как дне́вное сиянье! Я нынче к завтрене спешил (Всех набожных котов обыкновенье), Но, знать, неведеньем пред богом погрешил, Знать, окаянному за дело искушенье! По воле вышнего под сеть попал! Но гневный милует: несчастному в спасенье Тебя мне бог сюда послал! Соседка, помоги!» — «Помочь тебе! злодею! Мышатнику! Коту! С ума ли я сошла! Избавь его себе на шею!» — «Ах, мышка! — молвил кот. — Тебе ль хочу я зла? Напротив, я с тобой сейчас в союз вступаю! Сова и ласточка твои враги: Прикажешь, в миг их уберу!» — «Я знаю, Что ты сластёна-кот! но слов побереги: Меня не обмануть таким красивым слогом! Глуха я! оставайся с богом!» Лишь хлебница домой, А ласточка уж там: назад! на ель взбираться! Тут новая беда: столкнулася с совой. Куда деваться? Опять к коту; грызть, грызть тенета! удалось! Благочестивый распутлялся; Вдруг ловчий из лесу с дубиной показался, Союзники скорей давай бог ноги, врозь! И тем все дело заключилось. Потом опять коту увидеть мышь случилось, «Ах! друг мой, дай себя обнять! Боишься? Постыдись; твой страх мне оскорбленье! Грешно союзника врагом своим считать! Могу ли позабыть, что ты мое спасенье, Что ты моя вторая мать?» — «А я могу ль не знать, Что ты котище-объедало? Что кошка с мышкою не ладят никогда! Что благодарности в вас духу не бывало! И что по ну́жде связь не может быть тверда?»

Орел, пустясь из туч, на кролика напал. Бедняк, без памяти, куда бы приютиться, На норку жука набежал; Не норка, щель: ему ли в ней укрыться? И лапке места нет! Наш кролик так и сяк, Свернувшися в кулак, Прилег, дрожит. Орел за ним стрелою, И хочет драть. Жучок приполз к его ногам: „Царь птиц! и я, и он — ничто перед тобою! Но сжалься, пощади! позор обоим нам, Когда в моей норе невинность растерзаешь! Он мой сосед, мой кум! мы старые друзья! Ты сам, мой царь, права гостеприимства знаешь; Смягчись, или пускай погибну с ним и я!“ Орел с улыбкою надменной, Ни слова не сказав, толкнул жучка крылом, Сшиб с места, оглушил. А кума смявши в ком, Как не бывал! — Жучок жестоко оскорбленной, В гнездо к орлу! и в миг яички все побил: Яички, дар любви, надежду, утешенье! Хотя б одно, хотя б одно он пощадил! Царь птиц, узря в гнезде такое разоренье, Наполнил криком лес; Стенает: О, ярость! Кто сей враг? Кому отмстить?.. Не знает! Напрасно сетует: среди пустых небес Отчаянного стон бесплодно исчезает. Что делать! до весны утехи отложить. Гнездо ж повыше свить. Пришла весна! в гнезде яички! матка села. Но жук не спит, опять к гнезду, — яичек нет! Увы! едва ль взглянуть на них она успела! Страданье выше мер! грустит! противен свет! И эхо целый год не стихнуло в дубраве! Отчаянный орел К престолу Зевса полетел И мыслит: „Кто дерзнет к седящему во славе С злодейской мыслью подступить! Днесь будет бог богов детей моих хранить! Где место безопасней в мире? Осмельтесь, хищники, подняться к небесам!“ И яица кладет на Зевсовой порфире. Но жук — провор и сам, На хитрости пустился: Он платье Вечного закапал грязью. Бог — Который пятнышка на нем терпеть не мог — Тряхнулся, яйца хлоп! Орел взбесился, На Зевса окрик: „Я сейчас с небес долой! Оставлю и тебя, и гром, и нектар твой! В пустыню спрячусь! Бог с тобою!“ — Всевышний струсил; звать жучка; жучок предстал; Что было, где и как, Зевесу рассказал, И вышло, что орел один всему виною. Мирить их: кстати ли! и слышать не хотят! Что ж сделал царь вселенной? Нарушил ход вещей, от века утвержденной: С тех пор, когда орлы на яицах сидят, Род жучий, вместе с байбаками, Не видя света, скрыт под снежными буграми.

Амина, приуныв, сидела над рекою. Подходит к ней Эндимион. „Амина, — говорит пастушке нежно он, — Ты страждешь тайною тоскою! Иль чувствуешь сию неведомую боль, Души восторг и упоенье, С которою ничто, ничто нейдет в сравненье, Ни самый Божий рай? Любезная, позволь, Невинности твоей неопытной в спасенье, Тебя, которою душа моя живет, Заране охранить от сей приманки лестной. Зовут ее — любовь; подвержен ей весь свет! И ты — с душой твоей прелестной!“ — „Без шуток? страх какой! Скажи ж, Эндимион, что чувствует больной?“ — „Мученье несравненно! Мученье — рай души, пред коим трон вселенной Теряет весь свой блеск, все прелести свои: Ты забываешься, ты в сладостном волненье; Под сению лесов мечтаешь в упоенье; Глядишь ли в тихие источника струи, Ты видишь не себя, ты видишь образ тайной, Всегда присутственный, повсюду спутник твой, Единственный, весь мир украсивший собой... В деревне есть пастух: увидясь с ним случайно, Краснеешь, страстный жар в душе твоей горит; От имени его, от пламенного взора, От приближения, улыбки, разговора, Смущаешься! молчишь, но взор твой говорит. Не видясь с ним, невольно унываешь! Боишься встретиться, и встречи тайно ждешь; Вздыхаешь — от чего, не зная — но вздыхаешь...“ — „Так эту-то болезнь любовью ты зовешь? — Воскликнула Амина. — О, я знакома с ней! Прошедшею весной, Что ты ни говорил, точь-в-точь сбылось со мной, Когда узнала я Эсхина!“ — Как быть, Эндимион! Не редкость жребий твой! Наш дух желанием ко счастию влечется, Но счастие другим при нас же достается.

Летел соко́л. Все куры всхлопотались Скликать цыплят; бегут цыпляточки, прижались Под крылья к маткам; ждут, чтобы напасть прошла, Певица филомела, Которая в лесу пустынницей жила И в тот час, на беду, к подружке полетела В соседственный лесок, Попалась к соколу. «Помилуй, — умоляет, — Ужели соловьев соколий род не знает! Какой в них вкус! один лишь звонкий голосок, И только! Вам, бойцы, грешно нас, певчих, кушать! Не лучше ль песенки моей послушать? Прикажешь ли? спою Про ласточку, сестру мою… Как я досталася безбожнику Терею…» — «Терей! Терей! я дам тебе Терея, тварь! Годится ль твой Терей на ужин?» — «Нет, он царь! Увы! сему злодею Я вместе с Прогною сестрой На жертву отдана безжалостной судьбой! Склони соколий слух к несчастной горемыке! Гармония мила чувствительным сердцам!..» — «Конечно! натощак и думать о музы́ке! Другому пой! я глух!» — «Я нравлюсь и царям!» — «Царь дело, я другое! Пусть царь и тешится музы́кою твоей! Для нас, охотников, она — пустое! Желудок тощий — без ушей!».

В лесу скончалась львица. Тотчас ко всем зверям повестка. Двор и знать Стеклись последний долг покойнице отдать. Усопшая царица Лежала посреди пещеры на одре, Покрытом кожею звериной; В углу, на алтаре Жгли ладан, и Потап с смиренной образиной — Потап-мартышка, ваш знакомец, — в нос гнуся, С запинкой, заунывным тоном, Молитвы бормотал. Все звери, принося Царице скорби дань, к одру с земным поклоном По очереди шли, и каждый в лапу чмок, Потом поклон царю, который, над женою Как каменный сидя и дав свободный ток Слезам, кивал лишь молча головою На все поклонников приветствия в ответ. Потом и вынос. Царь выл голосом, катался От горя по земле, а двор за ним вослед Ревел, и так ревел, что гулом возмущался Весь дикий и обширный лес; Еще ж свидетели с божбой нас уверяли, Что суслик-камергер без чувств упал от слез И что лисицу с час мартышки оттирали! Я двор зову страной, где чудный род людей: Печальны, веселы, приветливы, суровы; По виду пламенны, как лед в душе своей; Всегда на все готовы; Что царь, то и они; народ — хамелеон, Монарха обезьяны; Ты скажешь, что во всех единый дух вселен; Не люди, сущие органы: Завел — поют, забыл завесть — молчат. Итак, за гробом все и воют и мычат. Не плачет лишь олень. Причина? Львица съела Жену его и дочь. Он смерть ее считал Отмщением небес. Короче, он молчал. Тотчас к царю лиса-лестюха подлетела И шепчет, что олень, бессовестная тварь, Смеялся под рукою. Вам скажет Соломон, каков во гневе царь! А как был царь и лев, он гривою густою Затряс, хвостом забил, «Смеяться, — возопил, — Тебе, червяк? Тебе! над их стенаньем! Когтей не посрамлю преступника терзаньем; К волкам его! к волкам! Да вмиг расторгнется ругатель по частям, Да казнь его смирит в обителях Плутона Царицы оскорбленной тень!» Олень, Который не читал пророка Соломона, Царю в ответ: «Не сетуй, государь, Часы стенаний миновались! Да жертву радости положим на алтарь! Когда в печальный ход все звери собирались И я за ними вслед бежал, Царица пред меня в сиянье вдруг предстала; Хоть был я ослеплен, но вмиг ее узнал. — Олень! — святая мне сказала, — Не плачь, я в области богов Беседую в кругу зверей преображенных! Утешь со мною разлученных! Скажи царю, что там венец ему готов! — И скрылась». — «Чудо! откровенье!» — Воскликнул хором двор. А царь, осклабя взор, Сказал: «Оленю в награжденье Даем два луга, чин и лань!» Не правда ли, что лесть всегда приятна дань?

Как все, мой нежный друг, неверно под луною! Тебе докажет то комар своей судьбою. Пленившись пеной золотою, Он сладости в вине, как ты и я, искал. Но в сладостном вине конец безумца ждал! Он там находит смерть, где жизнь для нас с тобою.

Пускай бы за грехи доход наш убавлялся! Такой переворот для Хама не печаль! Он в петлю собирался, Попал бы в госпиталь!

«Ты драму, Фефил, написал?» — «Да! как же удалась! как сыграна! не чаешь! Хотя бы кто-нибудь для смеха просвистал!» — «И! Фефил, Фефил! как свистать, когда зеваешь?»

Не знаю почему, по дружбе или так, Папуре вздумалось меня визитом мучить; Папура истинный чудак, Скучает сам, чтоб мне наскучить!

С повязкой на глазах за шалости Фемида! Уж наказание! уж подлинно обида! Когда вам хочется проказницу унять, Так руки ей связать.

О непостижное злоречие уму! Поверю ли тому, Чтобы, Морковкина, ты волосы чернила? Я знаю сам, что ты их черные купила.

Для Клима все как дважды два! Гораций, Ксенофонт, Бова, Лаланд и Гершель астрономы, И Мирамонд и Мушенброк Ему, как нос его, знакомы. О всем кричит, во всем знаток! Судить о музыке начните: Наш Клим первейший музыкант! О торге речь с ним заведите: Он вмиг торгаш и фабрикант! Чeгo в нем нет? Он метафизик, Платоник, коновал, маляр, Статистик, журналист, бочар, Хирургус, проповедник, физик, Поэт, каретник, то и то, Клим, словом, все! И Клим — ничто!

Сей камень над моей возлюбленной женой! Ей там, мне здесь покой!

Трим счастия искал ползком и тихомолком; Нашел — и грудь вперед, нос вздернул, весь иной! Кто втерся в чин лисой, Тот в чине будет волком.

Ты сердишься за то, приятель мой Гарпас, Что сын твой по ночам сундук твой посещает! И философия издревле учит нас, Что скупость воровство рождает.

Испытанных друзей для новых забывать Есть — цвет плоду предпочитать!

«Приятель, отчего присел?» — «Злодей корону на меня надел!» — «Что ж, я не вижу в этом зла!» — «Ох, тяжела!»

Румян французских штукатура, Шатер — не шляпа на плечах; Под шалью тощая фигура, Вихры на лбу и на щеках, Одежды легкой подозренье; На перстне в десять крат алмаз — Все это, смертным в удивленье, По свету возят напоказ В карете модно золоченой И называют — Альцидоной!

У нас в провинции нарядней нет Любови! По моде с ног до головы: Наколки, цвет лица, помаду, зубы, брови — Все получает из Москвы!

Сибири управленьем Мой предок славен был, А я, судьбы веленьем, Дормез себе купил.

«Скажи, чтоб там потише были! — Кричал повытчику судья. — Уже с десяток дел решили, А ни единого из них не слышал я!»

Едва лишь что сказать удастся мне счастливо, Как Древность заворчит с досадой: «Что за диво! Я то же до тебя сказала, и давно!» Смешна беззубая! Вольно Ей после не прийти к невежде! Тогда б сказал я то же прежде.

Дидона! как тобой рука судьбы играла! Каких любовников тебе она дала! Один скончался — ты бежала; Другой бежал — ты умерла!

Барма, нашед Фому чуть жива, на отходе, «Скорее! — закричал, — изволь мне долг платить! Уж завтраков теперь не будешь мне сулить!» — «Ох! брат, хоть умереть ты дай мне на свободе!» — «Вот, право, хорошо: хочу я посмотреть, Как ты, не заплатив, изволишь умереть!»

За нежный поцелуй ты требуешь сонета, Но шутка ль быть творцом четырнадцати строк На две лишь четки рифм? Скажи сама, Лилета: „А разве поцелуй безделка!“ Дай мне срок!

Четыре есть стиха, осталось три куплета. О Феб! о добрый Феб! не будь ко мне жесток, Хотя немножечко парнасского мне света! Еще строфа! Смелей! Уж берег недалек!

Но вот уж и устал! О мука, о досада! Здесь Лила — поцелуй! тут рифма и — надсада! Как быть? Но Бог помог! еще готов терцет!

Еще б один — и все! пишу! хоть до упада! Вот!.. Вот! почти совсем!.. О радость, о награда! Мой, Лила, поцелуй, и вот тебе сонет!

Здесь кончил век Памфил, без толку од певец! Сей грешный человек — прости ему творец! — По смерти жить сбирался, Но заживо скончался!

Мадригал

Как сладостно твоим присутствием пленяться! И как опасно мне словам твоим внимать! Ах, поздно старику надеждой обольщаться, Но поздно ль, не имев надежды, обожать?

Эльмина к портрету своей матери, писанному её дочерью, которых она в одно время лишилась Мой жребий прежде был их страстно обожать; Теперь при сладостном душе изображенье, Подобии одной — другой произведенье, Живу, чтобы по них, погибших, унывать. Священный, милый след двух сердцу незабвенных, Последний памятник столь ясных жизни лет! Питая скорбь об них, толь быстро похищенных, Ты счастье заменишь, которого уж нет.

Руше к своей жене и детям из тюрьмы, посылая к ним свой портрет

О вы, которые в душе моей хранились! Хотите ль знать, почто мой скорбный взор угас? Когда под кистию черты сии творились, Я шел на эшафот, но сердцем был у вас!

Пленять, а не любить я некогда искал, Одно рассеянье в любви меня прельщало; Но я с рассеяньем веселье чувств узнал, И чувств веселие моим блаженством стало!

Се он, на жизни путь судьбою приведенной! Беспечен, весел, тих, играет на цветах! О чистая краса невинности священной!.. Пред ним веселие на радужных крылах Летит и дольный мир сияньем украшает! Он радость бытия из полной чаши пьет! Он в даль сокрытую очей не устремляет! Готов в безвестный путь! Готов — куда влечет Незримая судьба таинственной рукою! Увы! Что рок ему обресть определил? К блаженству ль он придет начертанной стезею? Иль скорбь ему в удел Могучий положил? Невинность мирная! блажен своим незнаньем... Гляди с надеждою, с душевной чистотой, С непотрясаемым на благость упованьем! Довольно: есть Творец, и счастье — жребий твой.

Опять вы, птички, прилетели С весною на кусточек мой, Опять вы веселы, запели. А я... все с прежнею тоской! Ах, птички, сжальтесь, замолчите! Уже со мною друга нет! Или его мне возвратите Или за ним пуститесь вслед. Меня оставил он, жестокой, И в край безвестный улетел! Чего искать в стране далекой, Когда в своей он все нашел?..

На Новый год в воспоминанье О том, кто всякий час мечтает о тебе! Кто счастье дней своих, кто радостей исканье В твоей лишь заключил, бесценный друг, судьбе!

Невинность мирная, краса души твоей, Под сенью матери с тобой да сохранится! О небо, пусть идет веселия стезей! Да скорбью никогда сей взор не помрачится!

Собой счастливить всех — прелестный жребий твой! Счастливых близ тебя внимай благословенье! Невинный, милый друг, храни души покой! Да сохранит тебя святое Провиденье!

(Песня)

Дубрава шумит; Сбираются тучи; На берег зыбучий Склонившись, сидит В слезах, пригорюнясь, девица-краса; И полночь и буря мрачат небеса; И чёрные волны, вздымаясь, бушуют; И тяжкие вздохи грудь белу волнуют.

«Душа отцвела; Природа уныла; Любовь изменила, Любовь унесла Надежду, надежду — мой сладкий удел. Куда ты, мой ангел, куда улетел? Ах, полно! я счастьем мирским насладилась: Жила, и любила… и друга лишилась.

Теките струёй Вы, слёзы горючи; Дубравы дремучи, Тоскуйте со мной. Уж боле не встретить мне радостных дней; Простилась, простилась я с жизнью моей: Мой друг не воскреснет; что было, не будет… И бывшего сердце вовек не забудет.

Ах! скоро ль пройдут Унылые годы? С весною — природы Красы расцветут… Но сладкое счастье не дважды цветёт. Пускай же драгое в слезах оживёт; Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась; Одна о минувшем тоска мне осталась».

Послание Где ты, далекий друг? Когда прервем разлуку? Когда прострешь ко мне ласкающую руку? Когда мне встретить твой душе понятный взгляд И сердцем отвечать на дружбы глас священный?.. Где вы, дни радостей? Придешь ли ты назад, О время прежнее, о время незабвенно? Или веселие навеки отцвело И счастие мое с протекшим протекло?.. Как часто о часах минувших я мечтаю! Но чаще с сладостью конец воображаю, Конец всему — души покой, Конец желаниям, конец воспоминаньям, Конец борению и с жизнью и с собой… Ах! время, Филалет, свершиться ожиданьям. Не знаю… но, мой друг, кончины сладкий час Моей любимою мечтою станови?тся; Унылость тихая в душе моей хранится; Во всем внимаю я знакомый смерти глас. Зовет меня… зовет… куда зовет?.. не знаю; Но я зовущему с волнением внимаю; Я сердцем сопряжен с сей тайною страной, Куда нас всех влачит судьба неодолима; Томящейся душе невидимая зрима — Повсюду вестники могилы предо мной. Смотрю ли, как заря с закатом угасает, — Так, мнится, юноша цветущий исчезает; Внимаю ли рогам пастушьим за горой, Иль ветра горного в дубраве трепетанью, Иль тихому ручья в кустарнике журчанью, Смотрю ль в туманну даль вечернею порой, К клавиру ль преклонясь, гармонии внимаю — Во всем печальных дней конец воображаю. Иль предвещание в унынии моем? Или судил мне рок в весенни жизни годы, Сокрывшись в мраке гробовом, Покинуть и поля, и отческие воды, И мир, где жизнь моя бесплодно расцвела?.. Скажу ль?.. Мне ужасов могила не являет; И сердце с горестным желаньем ожидает, Чтоб промысла рука обратно то взяла, Чем я безрадостно в сем мире бременился, Ту жизнь, в которой я столь мало насладился, Которую давно надежда не златит. К младенчеству ль душа прискорбная летит, Считаю ль радости минувшего — как мало! Нет! счастье к бытию меня не приучало; Мой юношеский цвет без запаха отцвел. Едва в душе своей для дружбы я созрел — И что же!.. предо мной увядшего могила; Душа, не воспылав, свой пламень угасила. Любовь… но я в любви нашел одну мечту, Безумца тяжкий сон, тоску без разделенья И невозвратное надежд уничтоженье. Иссякшия души наполню ль пустоту? Какое счастие мне в будущем известно? Грядущее для нас протекшим лишь прелестно. Мой друг, о нежный друг, когда нам не дано В сем мире жить для тех, кем жизнь для нас священна, Кем добродетель нам и слава драгоценна, Почто ж, увы! почто судьбой запрещено За счастье их отдать нам жизнь сию бесплодну? Почто (дерзну ль спросить?) отъял у нас творец Им жертвовать собой свободу превосходну? С каким бы торжеством я встретил мой конец, Когда б всех благ земных, всей жизни приношеньем Я мог — о сладкий сон! — той счастье искупить, С кем жребий не судил мне жизнь мою делить!.. Когда б стократными и скорбью и мученьем За каждый миг ее блаженства я платил: Тогда б, мой друг, я рай в сем мире находил И дня, как дара, ждал, к страданью пробуждаясь; Тогда, надеждою отрадною питаясь, Что каждый жизни миг погибшия моей Есть жертва тайная для блага милых дней, Я б смерти звать не смел, страшился бы могилы. О незабвенная, друг милый, вечно милый! Почто, повергнувшись в слезах к твоим ногам, Почто, лобзая их горящими устами, От сердца не могу воскликнуть к небесам: «Все в жертву за нее! вся жизнь моя пред вами!» Почто и небеса не могут внять мольбам? О безрассудного напрасное моленье! Где тот, кому дано святое наслажденье За милых слезы лить, страдать и погибать? Ах, если б мы могли в сей области изгнанья Столь восхитительно презренну жизнь кончать — Кто б небо оскорбил безумием роптанья!

Романс

О Нина, о мой друг! ужель без сожаленья Покинешь для меня и свет и пышный град? И в бедном шалаше, обители смиренья, На сельский променяв блестящий свой наряд, Не украшенная ни златом, ни парчою, Сияя для пустынь невидимой красою, Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела И несравненною в кругу Прелест слыла?

Ужель, направя путь в далекую долину, Назад не обратишь очей своих с тоской? Готова ль пренести убожества судьбину, Зимы жестокий хлад, палящий лета зной? О ты, рожденная быть прелестью природы! Ужель, затворница, в весенни жизни годы Не вспомнишь сладких дней, как в городе цвела И несравненною в кругу Прелест слыла?

Ах! будешь ли в бедах мне верная подруга? Опасности со мной дерзнешь ли разделить? И, в горький жизни час, прискорбного супруга Усмешкою любви придешь ли оживить? Ужель, во глубине души тая страданья, О Нина! в страшную минуту испытанья Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела И несравненною в кругу Прелест слыла?

В последнее любви и радостей мгновенье, Когда мой Нину взор уже не различит, Утешит ли меня твое благословенье И смертную мою постелю усладит? Придешь ли украшать мой тихий гроб цветами? Ужель, простертая на прах мой со слезами, Не вспомнишь прежних лет, как в городе цвела И несравненною в кругу Прелест слыла?

Мой друг, хранитель-ангел мой, О ты, с которой нет сравненья, Люблю тебя, дышу тобой; Но где для страсти выраженья? Во всех природы красотах Твой образ милый я встречаю; Прелестных вижу — в их чертах Одну тебя воображаю.

Беру перо — им начертать Могу лишь имя незабвенной; Одну тебя лишь прославлять Могу на лире восхищенной: С тобой, один, вблизи, вдали. Тебя любить — одна мне радость; Ты мне все блага на земли; Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.

В пустыне, в шуме городском Одной тебе внимать мечтаю; Твой образ, забываясь сном, С последней мыслию сливаю; Приятный звук твоих речей Со мной во сне не расстается; Проснусь — и ты в душе моей Скорей, чем день очам коснется.

Ах! мне ль разлуку знать с тобой? Ты всюду спутник мой незримый; Молчишь — мне взор понятен твой, Для всех других неизъяснимый; Я в сердце твой приемлю глас; Я пью любовь в твоем дыханье… Восторги, кто постигнет вас, Тебя, души очарованье?

Тобой и для одной тебя Живу и жизнью наслаждаюсь; Тобою чувствую себя; В тебе природе удивляюсь. И с чем мне жребий мой сравнить? Чeгo желать в толь сладкой доле? Любовь мне жизнь — ах! я любить Еще стократ желал бы боле.

Песня

С тех пор, как ты пленен другою, Мальвина вянет в цвете лет; Мне свет прелестен был тобою; Теперь — прости, прелестный свет! Ах! не отринь любви моленья: Приди… не сердце мне отдать, Но взор потухший мой принять В минуту смертного томленья.

Спеши, спеши! близка кончина; Смотри, как в час последний свой Твоя терзается Мальвина Стыдом, любовью и тоской; Не смерти страшной содроганье, Не тусклый, безответный взгляд Тебе, о милый, возвестят, Что жизни кончилось страданье.

Ах, нет!.. когда ж Мальвины муку Не услаждает твой приход; Когда хладеющую руку Она тебе не подает; Когда забыт мой друг единый, Мой взор престал его искать, Душа престала обожать: Тогда — тогда уж нет Мальвины!

Там, где бьет источник чистой В берег светлою волной, — Там, под рощею тенистой, С томной, томною душой, Я грустил уединенный! Там прекрасную узрел! — Призрак милый, но мгновенный, Чуть блеснул и улетел! Вслед за ним душа умчалась! С той поры прости, покой! Жизнь изгнанием казалась, — Келья бездной гробовой! О страданье! О мученье! Сладкий сон, возобновись! Где ты, райское виденье?.. Ангел Божий, воротись!.. Мир лесов, дубравны сени, Вечный мрак ужасных стен, Старцы — горестные тени, Крест, обеты, сердца плен, — Вы ли страсти усмиренье?.. Здесь, в могиле дней моих, В божества изображенье, На обломках гробовых, Пред святыней преклоненный, В самый жертвы страшный час, — Вижу образ незабвенный, Слышу милый, милый глас!.. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Давно унизился поэзии кредит! И свет, бессмысленный правдивых Муз ругатель, Нескладной прозою давно нам говорит: „Поэт — и хитрый лжец, и ложный предсказатель!“ Филлида, свет — Софист, слова его — обман! Дерзаю оправдать поэта важный сан!

Когда нельстивыми, свободными стихами, Скажу, что милой быть имеешь редкий дар; Что Граций нежными украшена цветами; Что блеск твоих очей есть чувства тайный жар; Что взгляд твой — милыя души изображенье; Что ты не хитростью пленяешь — простотой; Что непритворное немногих удивленье Приятней для тебя блистанья пред толпой; Что искренней любви ты знаешь постоянство; Что прелести твои, опасные сердцам, Лишь непорочности наружное убранство; Что хитрою рукой ты жизнь даешь струнам; Что в танцах ты — зефир, весельем окрыленный; Что в пеньи побежден тобой весны певец — Тогда, гармонией стихов моих плененный, Свет скажет: он поэт! Итак — поэт не лжец!

Когда же, предузнав сокрытое судьбою И сняв с ее лица трагический покров, Я прорицателем предстану пред тобою, И смело предскажу, по праву всех певцов: „Достойной счастья быть — твое определенье, И розы для тебя без терна расцветут! Филлида, не страшись Сатурнова стремленья: Приятностей души лета не унесут! Краса своей семьи, любимая друзьями, В них счастье ты найдешь, их счастьем наградишь! Ты сострадания всесильными слезами С противною судьбой страдальца примиришь! Бескровный от тебя в тоске не удалится; И там, где нищета в терзаньях жизнь клянет, Приход твой с именем Творца благословится! Как сладкий, легкий сон твой мирный век пройдет! И в час последнего с друзьями расставанья, Когда душа полна лишь скорбию одной, Лишь упованием на близкое свиданье, Ты ясный кинешь взор на путь минувший свой И жизнь благословишь как милость Провиденья, Где все вело к добру — и радость, и тоска; Где все Творцом любви дано для наслажденья... И взор тебе смежит возлюбленных рука, И меланхолией задумчивой хранимый (Как розы аромат, когда уж розы нет, Как нежный блеск зари, на тихом небе зримый) — Для них не отцветет твой милый, милый след!..“ Тогда лишь истины пристрастный прорицатель Дерзнет сказать: поэт, ты ложный предсказатель!

О Боге нам гласит времен круговращенье, О благости Его — исполненный Им год. Творец! весна — Твоей любви изображенье: Воскреснули поля; цветет лазурный свод; Веселые холмы одеты красотою; И сердце растворил желаний тихий жар. Ты в лете, окружен и зноем и грозою, То мирный, благостный, несешь нам зрелость в дар, То нам благотворишь, сокрытый туч громадой. И в полдень пламенный и ночи в тихий час, С дыханием дубрав, источников с прохладой, Не Твой ли к нам летит любови полный глас? Ты в осень общий пир готовишь для творенья; И в зиму, гневный Бог, на бурных облаках, Во ужас облечен, с грозой опустошенья, Паришь, погибельный… как дольный гонишь прах, И вьюгу, и метель, и вихорь пред собою; В развалинах земля; природы страшен вид; И мир, оцепенев пред Сильного рукою, Хвалебным трепетом Творца благовестит. О та́инственный круг! каких законов сила Слияла здесь красу с чудесной простотой, С великолепием приятность согласила, Со тьмою — дивный свет, с движением — покой, С неизменяемым единством — измененье? Почто ж ты, человек, слепец среди чудес? Признай окрест себя Руки напечатленье, От века правящей течением небес И строем мирных сфер из тьмы недостижимой. Она весной красу низводит на поля; Ей жертва дым горы, перунами дробимой; Пред нею в трепете веселия земля. Воздвигнись, спящий мир! внуши мой глас, созданье! Да грянет ваша песнь Чудесного делам! Слиянные в хвалу, слиянны в обожанье, Да гимн ваш потрясет небес огромных храм!.. Журчи к Нему любовь под тихой сенью леса, Порхая по листам, душистый ветерок; Вы, ели, наклонясь с седой главы утеса На светлый, о скалу биющийся поток, Его приветствуйте таинственною мглою; О Нем благовести, крылатых бурей свист, Когда трепещет брег, терзаемый волною, И, сорванный с лесов, крути́тся клубом лист; Ручей, невидимо журчащий под дубравой, С лесистой крутизны ревущий водопад, Река, блестящая средь дебрей величаво, Кристаллом отразив на бреге пышный град, И ты, обитель чуд, бездонная пучина, Гремите песнь Тому, Чей бурь звучнейший глас Велит — и зыбь горой; велит — и зыбь равнина. Вы, злаки, вы, цветы, лети к Нему от вас Хвалебное с полей, с лугов благоуханье: Он дал вам аромат, Он вас кропит росой, Из радужных лучей соткал вам одеянье; Пред Ним утихни, дол; поникни, бор, главой; И, жатва, трепещи на ниве оживленной, Пленяя шорохом мечтателя своим, Когда Он, при луне, вдоль рощи осребренной, Идет задумчивый, и тень вослед за Ним; Луна, по облакам разлей струи златые, Когда и дебрь, и холм, и лес в тумане спят; Созвездий лик, сияй средь тверди голубыя, Когда струнами лир превыспренних звучат Воспламененные любовью серафимы; И ты, светило дня, смиритель бурных туч, Будь щедростию лик Творца боготворимый, Ему живописуй хвалу твой каждый луч… Се гром!.. Владыки глас!.. Безмолвствуй, мир смятенный, Внуши… Из края в край по тучам гул гремит; Разрушена скала; дымится дуб сраженный; И гимн торжественный чрез дебри вдаль парит… Утих… красуйся, луг… приветственное пенье, Изникни из лесов; и ты, любовь весны — Лишь полночь принесет пернатым усыпленье И тихий от холма восстанет рог луны — Воркуй под сению дубравной, филомела. А ты, глава земли, творения краса, Наследник ангелов бессмертного удела, Сочти бесчисленны созданья чудеса И в горнее пари, хвалой воспламененный. Сердца, слиянны в песнь, летите к небесам; Да грады восшумят, мольбами оглашенны; Да в храмах с алтарей восстанет фимиам; Да грянут с звоном арф и с ликами органы; Да в селах, по горам и в сумраке лесов И пастыря свирель, и юных дев тимпаны, И звучные рога, и шумный глас певцов Один составят гимн и гул отгрянет: слава! Будь, каждый звук, хвала; будь, каждый холм, алтарь; Будь храмом, каждая тенистая дубрава, — Где, мнится, в тайной мгле сокрыт природы Царь, И веют в ветерках душистых серафимы, И где, возведши взор на светлый неба свод, Сквозь зыблемую сеть ветвей древесных зримый, Певец в задумчивом восторге слезы льет.

А я, животворим созданья красотою, Забуду ли когда хвалебный глас мольбы? О Неиспытанный! мой пламень пред Тобою! Куда б ни привела рука твоей судьбы, Найду ли тишину под отческою сенью, Беспечный друг полей, возлюбленных в кругу — Тебя и в знойный день, покрытый рощи тенью. И в ночь, задумчивый, потока на брегу, И в обиталищах страдания забвенных, Где бедность и недуг, где рок напечатлел Отчаянья клеймо на лицах искаженных, Куда б, влеком тобой, с отрадой я летел, И в час торжественный полночного виденья, Как струны, пробудясь, ответствуют перстам И дух воспламенен восторгом песнопенья — Тебя велю искать и сердцу и очам. Постигнешь ли меня гонения рукою — Тебя ж благословит тоски молящий глас; Тебя же обрету под грозной жизни мглою. Ах! скоро ль прилетит последний, скорбный час, Конца и тишины желанный возвеститель? Промчись, печальная неведения тень! Откройся, тайный брег, утраченных обитель! Откройся, мирная, отеческая сень!

Любезнейшего из всех именинников благодарю искренно за его приглашение и за то, что он меня вспомнил, еще раз повторяю ему, что желаю от всего сердца иметь его дружбу; кстати ли это сказано или некстати, не знаю, по крайней мере, для меня всегда кстати.

Но быть к тебе на именины, О друг бессмертной Мнемозины, Сказать по правде, не могу! Прими стихами поздравленье! Желаю — и поверь, не лгу, — Чтоб ты, ударясь в одопенье, Гремел и смертных оглушал! Чтоб мир, тобою удивленный, Тебе венок в награду дал Не из репейника сплетенный, Но из душистых пышных роз И свежих лавров Геликона! Не бойся кроновых угроз! К тебе не жопа Аполлона, Но лик бессмертный обращен! Ликуй во славе на Парнасе И, восседая на Пегасе, Не бойся, чтобы он лягнул! Прошу тебе стихов от неба, Молю превыспренного Феба, Чтоб дух твой пылкий не заснул! А я к тебе, мой друг, приеду Не к именинному обеду; Когда у вас гостей содом, Когда ваш пышный, светлый дом Украшен яркими огнями, Когда шумящими толпами При звуке бубнов и гитар Кружится десять, двадцать пар, Земли не слыша под ногами! Хочу быть у тебя — с тобой; Хочу, в покое наслажденья, В твоем селе, без развлеченья, С твоей беседовать душой. Не с шумным, мне безвестным светом, Который лишь с дали видал, Который никогда предметом Моих желаний не бывал! В спокойный час уединенья, Когда не будешь окружен Толпой, живущей для мгновенья, Когда с тобою Аполлон Под тень дубравы уклонится И лирою тебя пленит, Тогда твой друг к тебе явится, Тобою сердце оживит! Тогда еще тебе он скажет, Что он в душе тебя хранит, И если жребий повелит, Он то на опыте докажет!

„Роза, весенний цвет, Скройся под тень Рощи развесистой! Бойся лучей Солнца палящего, Нежный цветок!“ Так мотылек златой Розе шептал.

Розе невнятен был Скромный совет! Роза пленяется Блеском одним! „Солнце блестящее Любит меня; Мне ли, красавице, Тени искать?“

Гордость безумная! Бедный цветок! Солнце рассыпало Гибельный луч: Роза поникнула Пышной главой, Листья поблекнули, Запах исчез.

Девица красная, Нежный цветок! Розы надменныя Помни пример. Маткиной-душкою Скромно цвети, С мирной невинностью Цветом души.

Данный судьбиною Скромный удел, Девица красная, Счастье твое! В роще скрываяся, Ясный ручей, Бури не ведая, Мирно журчит!

О! вы, которые в молитвах и слезах Теснились вкруг моей страдальческой постели, Которые меня в борьбе с недугом зрели, О дети, о друзья! на мой спокойный прах Придите усладить разлуку утешеньем! В сем гробе тишина; мой спящий взор закрыт; Мой лик не омрачен ни скорбью, ни мученьем, И жизни тяжкий крест меня не бременит. Спокойтесь, зря мою последнюю обитель; Да, мой достигнет к вам из гроба тихий глас, Да будет он моим любезным утешитель! Открыто мне теперь все, тайное для вас! Стремитесь мне вослед с сердечным упованьем, Хранимы Промысла невидимой рукой: Он с жизнью нас мирит бессмертья воздаяньем! За гробом, милые, вы свидитесь со мной!

Жил муж в согласии с женой, И в доме их ничто покоя не смущало! Ребенок, моська, кот, сурок и чиж ручной В таком ладу, какого не бывало И в самом Ноевом ковчеге никогда! Но вот беда! Случился праздник! муж хлебнул — и в спор с женою! Что ж вышло? За язык вступилася рука! Супруг супруге дал щелчка! Жена сечь сына, сын бить моську, моська с бою Душить и мять кота, кот лапою сурка, Сурок перекусил чижу с досады шею.

Нередко целый край один глупец смущал! И в наказание могущему злодею Нередко без вины бессильный погибал.

О Нина, о Нина, сей пламень любви Ужели с последним дыханьем угаснет? Душа, отлетая в незнаемый край, Ужели во прахе то чувство покинет, Которым равнялась богам на земле? Ужели в минуту боренья с кончиной — Когда уж не буду горящей рукой В слезах упоенья к трепещущей груди, Восторженный, руку твою прижимать, Когда прекратятся и сердца волненье, И пламень ланитный — примета любви, И тайныя страсти во взорах сиянье, И тихие вздохи, и сладкая скорбь, И груди безвестным желаньем стесненье — Ужели, о Нина, всем чувствам конец? Ужели ни тени земного блаженства С собою в обитель небес не возьмем? Ах! с чем же предстанем ко трону Любови? И то, что питало в нас пламень души, Что было в сем мире предчувствием неба, Ужели то бездна могилы пожрет? Ах! самое небо мне будет изгнаньем, Когда для бессмертья утрачу любовь; И в области райской я буду печально О прежнем, погибшем блаженстве мечтать; Я с завистью буду — как бедный затворник Во мраке темницы о нежной семье, О прежних весельях родительской сени, Прискорбный, тоскует, на цепи склонясь, — Смотреть, унывая, на милую землю Что в вечности будет заменой любви? О! первыя встречи небесная сладость — Как тайные, сердца созданья, мечты, В единый слиявшись пленительный образ, Являются смутной весельем душе — Уныния прелесть, волненье надежды, И радость и трепет при встрече очей, Ласкающий голос — души восхищенье, Могущество тихих, таинственных слов, Присутствия сладость, томленье разлуки, Ужель невозвратно вас с жизнью терять? Ужели, приближась к безмолвному гробу, Где хладный, навеки бесчувственный прах Горевшего прежде любовию сердца, Мы будем напрасно и скорбью очей И прежде всесильным любви призываньем В бесчувственном прахе любовь оживлять? Ужель из-за гроба ответа не будет? Ужель переживший один сохранит То чувство, которым так сладко делился; А прежний сопутник, кем в мире он жил, С которым сливался тоской и блаженством, Исчезнет за гробом, как утренний пар С лучом, озлатившим его, исчезает, Развеянный легким зефира крылом?.. О Нина, я внемлю таинственный голос: Нет смерти, вещает, для нежной любви; Возлюбленный образ, с душой неразлучный, И в вечность за нею из мира летит — Ей спутник до сладкой минуты свиданья. О Нина, быть может, торжественный час, Посланник разлуки, уже надо мною; Ах! скоро, быть может, погаснет мой взор, К тебе устремляясь с последним блистаньем; С последнею лаской утихнет мой глас, И сердце забудет свой сладостный трепет — Не сетуй и верой себя услаждай, Что чувства нетленны, что дух мой с тобою; О сладость! о смертный, блаженнейший час! С тобою, о Нина, теснейшим союзом Он страстную душу мою сопряжет. Спокойся, друг милый, и в самой разлуке Я буду хранитель невидимый твой, Невидимый взору, но видимый сердцу; В часы испытанья и мрачной тоски Я в образе тихой, небесной надежды, Беседуя скрытно с твоею душой, В прискорбную буду вливать утешенье; Под сумраком ночи, когда понесешь Отраду в обитель недуга и скорби, Я буду твой спутник, я буду с тобой Делиться священным добра наслажденьем; И в тихий, священный моления час, Когда на коленах, с блистающим взором, Ты будешь свой пламень к творцу воссылать, Быть может тоскуя о друге погибшем, Я буду молитвы невинной души Носить в умиленье к небесному трону. О друг незабвенный, тебя окружив Невидимой тенью, всем тайным движеньям Души твоей буду в веселье внимать; Когда ты — пленившись потока журчаньем, Иль блеском последним угасшего дня (Как холмы объемлет задумчивый сумрак И, с бледным вечерним мерцаньем, в душе О радостях прежних мечта воскресает), Иль сладостным пеньем вдали соловья, Иль веющим с луга душистым зефиром, Несущим свирели далекия звук, Иль стройным бряцаньем полуночной арфы — Нежнейшую томность в душе ощутишь, Исполнишься тихим, унылым мечтаньем И, в мир сокровенный душою стремясь, Присутствие бога, бессмертья награду, И с милым свиданье в безвестной стране Яснее постигнешь, с живейшею верой, С живейшей надеждой от сердца вздохнешь… Знай, Нина, что друга ты голос внимаешь, Что он и в веселье и в тихой тоске С твоею душою сливается тайно. Мой друг, не страшися минуты конца: Посланником мира, с лучом утешенья Ко смертной постели приникнув твоей, Я буду игрою небесныя арфы Последнюю муку твою услаждать; Не вопли услышишь грозящие смерти, Не ужас могилы узришь пред собой: Но глас восхищенный, поющий свободу, Но светлый ведущий к веселию путь И прежнего друга, в восторге свиданья Манящего ясной улыбкой тебя. О Нина, о Нина, бессмертье наш жребий.

Единый, быстрый миг вся жизнь ее была! Одно минутное, но милое явленье, Непостижимое в своем определенье, Судьба на то ее в сей мир произвела, Чтоб, счастья не узнав, увянуть в раннем цвете. Все то, что мило нам на свете, И сердце нежное, и ясный, твердый ум, И нежность ко друзьям, и к скорбным состраданье, И в жизни той блаженства ожиданье, Все грозная с тобой в сем гробе погребла, Лишь душу небесам обратно отдала.

Трех граций древность признавала! Тебя ж, Эрминия, природа создала На то, чтоб граций ты собою затмевала, — Для граций — грацией была!

Дарю небесного патрона моего Патрону моему земному! Да будет он покров хозяину и дому! Да лирой звучною его Сосед мой восхищенный Сперва его сестер, небесных, чистых Муз, Полюбит и введет в свой дом уединенный; Потом с харитами заключит свой союз; Потом, привыкнувши красавиц не чуждаться, На мать всех радостей, Киприду, бросит взор; Потом?.. Потом с женой всех радостей собор К себе переселит — как знать, что может статься!

Когда неопытной рукою Играть на лире я дерзал, Ужель бессмертием себя я обольщал? Ах! нет — я лишь друзей хотел пленять игрою! Но жребий мне судил быть счастливым певцом! Не будет и моя теперь презренна лира! Незнаемым досель стихам моим, Темира, Даст жизнь и славу твой альбом!

Прельщать поэзией я дара не имею; Других бы мог хвалить, тебя хвалить — не смею!

Ты прав, мой друг, ты прав — хвалить ее не смей! Кто прелестей ее прямую цену знает, Тот может ли найти язык приличный ей? Он все — стихи, свой дар, себя позабывает!

Моя богиня Какую бессмертную Венчать предпочтительно Пред всеми богинями Олимпа надзвездного? Не спорю с питомцами Разборчивой мудрости, Учеными, строгими; Но свежей гирляндою Венчаю веселую, Крылатую, милую, Всегда разновидную, Всегда животворную, Любимицу Зевсову, Богиню Фантазию. Ей дал он те вымыслы, Те сны благотворные, Которыми в области Олимпа надзвездного С амврозией, с не́ктаром Подчас утешается Он в скуке бессмертия; Лелея с усмешкою На персях родительских, Ее величает он Богинею-радостью. То в утреннем веянье С лилейною веткою, Одетая ризою, Сотканной из нежного Денницы сияния, По долу душистому, По холмам муравчатым, По облакам утренним Малиновкой носится; На ландыш, на лилию, На цвет-незабудочку, На травку дубравную Спускается пчелкою; Устами пчелиными Впиваяся в листики, Пьет ро́су медвяную; То, кудри с небрежностью По ветру развеявши, Во взоре уныние, Тоской отуманена, Глава наклоненная, Сидит на крутой скале, И смотрит в мечтании На море пустынное, И любит прислушивать, Как волны плескаются, О камни дробимые; То внемлет, задумавшись, Как ветер полу́ночный Порой подымается, Шумит над дубравою, Качает вершинами Дерев сеннолиственных, То в сумраке вечера (Когда златорогая Луна из-за облака Над рощею выглянет И, сливши дрожащий луч С вечерними тенями, Оденет и лес и дол Туманным сиянием) Играет с наядами По гладкой поверхности Потока дубравного И, струек с журчанием Мешая гармонию Волшебного шепота, Наводит задумчивость, Дремоту и легкий сон; Иль, быстро с зефирами По дремлющим лилиям, Гвоздикам узорчатым, Фиалкам и ландышам Порхая, питается Душистым дыханием Цветов, ожемчуженных Росинками светлыми; Иль с сонмами гениев, Воздушною цепию Виясь, развиваяся, В мерцании месяца, Невидима-видима, По облакам носится И, к роще спустившися, Играет листочками Осины трепещущей. Прославим создателя Могущего, древнего, Зевеса, пославшего Нам радость — Фантазию; В сей жизни, где радости Прямые — луч молнии, Он дал нам в ней счастие, Всегда неизменное, Супругу веселую, Красой вечно юную, И с нею нас цепию Сопряг нераздельною. «Да будешь, — сказал он ей, — И в счастье и в горести Им верная спутница, Утеха, прибежище».

Другие творения, С очами незрящими, В слепых наслаждениях, С печалями смутными, Гнетомые бременем Нужды непреклонныя, Начавшись, кончаются В кругу, ограниченном Чертой настоящего, Минутною жизнию; Но мы, отличенные Зевесовой благостью!.. Он дал нам сопутницу Игривую, нежную, Летунью, искусницу На милые вымыслы, Причудницу резвую, Любимую дщерь свою Богиню Фантазию! Ласкайте прелестную; Кажите внимание Ко всем ее прихотям Невинным, младенческим! Пускай почитается Над вами владычицей И дома хозяйкою; Чтоб вотчиму старому, Брюзгливцу суровому, Рассудку, не вздумалось Ее переучивать, Пугать укоризнами И мучить уроками. Я знаю сестру ее, Степенную, тихую… Мой друг утешительный, Тогда лишь простись со мной, Когда из очей моих Луч жизни сокроется; Тогда лишь покинь меня, Причина всех добрых дел, Источник великого, Нам твердость, и мужество, И силу дающая, Надежда отрадная!..

Песня Счастлив тот, кому забавы, Игры, майские цветы, Соловей в тени дубравы И весенних лет мечты В наслажденье — как и прежде; Кто на радость лишь глядит, Кто, вверяяся надежде, Птичкой вслед за ней летит.

Так виляет по цветочкам Златокрылый мотылек; Лишь к цветку — прильнул к листочкам, Полетел — забыл цветок; Сорвана его лилея — Он летит на анемон; Что его — то и милее, Грусть забвеньем лечит он.

Беден тот, кому забавы, Игры, майские цветы, Соловей в тени дубравы И весенних лет мечты Не в веселье — так, как прежде; Кто улыбку позабыл; Кто, сказав: «прости!» надежде, Взор ко гробу устремил.

Для души моей плененной Здесь один и был цветок, Ароматный, несравненный; Я сорвать!.. но что же Рок? «Не тебе им насладиться; Не твоим ему доцвесть!» Ах, жестокий! чем же льститься? Где подобный в мире есть?

Еще великий прах… Неизбежимый рок! Твоя, твоя рука себя нам здесь явила; О, сколь разительный смирения урок Сия Каменского могила!

Не ты ль, грядущее пред ним окинув мглой, Открыл его очам стезю побед и чести? Не ты ль его хранил невидимой рукой, Разящего перуном мести?

Пред ним, за ним, окрест зияла смерть и брань; Сомкнутые мечи на грудь его стремились — Вотще! твоя над ним горе? носилась длань… Мечи хранимого страшились.

И мнили мы, что он последний встретит час, Простертый на щите, в виду победных строев, И, угасающий, с улыбкой вонмет глас О нем рыдающих героев.

Слепцы!.. сей славы блеск лишь бездну украшал; Сей битвы страшный вид и ратей низложенья Лишь гибели мечту очам его являл И славной смерти привиденье…

Куда ж твой тайный путь Каменского привел? Куда, могущих вождь, тобой руководимый, Он быстро посреди победных кликов шел? Увы!.. предел неотразимый!

В сей та́инственный лес, где страж твой обитал, Где рыскал в тишине убийца сокровенный, Где, избранный тобой, добычи грозно ждал Топор разбойника презренный…

== Вариант 1809 г. («Вестник Европы») ==

Но будь утешен, вождь! Не скорбный твой удел! Он удивление рождать в умах достоин! Пускай, среди полков, в бою, на пепле сел, Перунами низринут воин!

Пусть гибнет, от других концом не отличен!.. Презренной гибелью судьба тебя почтила! То новый для тебя трофей сооружен — Сия внезапная могила!

Рекла: будь им урок и самой смерти след Сего, протекшего чрез мир стезею правой! О вождь! для нас твой прах есть промысла завет; Лишь доброю пленяться славой!

Приближься, брани сын, и в думу погрузись, На гроб могущего склоняя взор унылый! От праха замыслов смиренью научись! Прими учение могилы:

«Кончина дней — лишь миг! убийцы ль топором Сраженный, распростерт на прахе, без покрова, В блистающий ли гроб, средь плесков, под венцом, Сведен с престола золотова —

Коль пользы с славою в делах не различал — Твоих священных дел не тронет разрушенье! Здесь рок Каменскому конец презренный дал Живым лишь только в устрашенье!»

Так ты, мечтающий вращать земли судьбой, На счастья высоте страшись, непобедимый! Пусть сонмы грозных сил! ничто перед тобой! Страшись — не дремлет враг незримый!

Блажен, кто, богами еще до рожденья любимый, На сладостном лоне Киприды взлелеян младенцем; Кто очи от Феба, от Гермеса дар убеждения принял, А силы печать на чело — от руки громовержца. Великий, божественный жребий счастливца постигнул; Еще до начала сраженья победой увенчан; Любимец Хариты, пленяет, труда не приемля. Великим да будет, кто, собственной силы созданье, Душою превыше и тайныя Парки и Рока; Но счастье и Граций улыбка не силе подвластны. Высокое прямо с Олимпа на избранных небом нисходит: Как сердце любовницы, полное тайныя страсти, Так все громовержца дары неподкупны; единый, Закон предпочтенья в жилищах Эрота и Зевса; И боги в послании благ повинуются сердцу: Им милы бесстрашного юноши гордая поступь, И взор непреклонный, владычества смелого полный, И волны власов, отенивших чело и ланиты. Веселому чувствовать радость; слепым, а не зрящим Бессмертные в славе чудесной себя открывают: Им мил простоты непорочныя девственный образ; И в скромном сосуде небесное любит скрываться; Презреньем надежду кичливой гордыни смиряют; Свободные силе и гласу мольбы не подвластны. Лишь к избранным с неба орлу-громоносцу Кронион Велит ниспускаться — да мчит их в обитель Олимпа; Свободно в толпе земнородных заметив любимцев, Лишь им на главу налагает рукою пристрастной То лавр песнопевца, то власти державной повязку; Лишь им предлетит стрелоносный сразитель Пифона, Лишь им и Эрот златокрылый, сердец повелитель; Их судно трезубец Нептуна, равняющий бездны, Ведет с неприступной фортуною Кесаря к брегу; Пред ними смиряется лев, и дельфин из пучины Хребтом благотворным их, бурей гонимых, изъемлет. Над всем красота повелитель рожденный; подобие бога, Единым спокойным явленьем она побеждает. Не сетуй, что боги счастливца некупленным лавром венчают, Что он, от меча и стрелы покровенный Кипридой, Исходит безвредно из битвы, летя насладиться любовью; И менее ль славы Ахиллу, что он огражден невредимым Щитом, искованьем Гефестова дивного млата, Что смертный единый все древнее небо в смятенье приводит? Тем выше великий, что боги с великим в союзе, Что, гневом его распаляся, любимцу во славу, Элленов избраннейших в бездну Тенара низводят. Пусть будет красою краса — не завидуй, что прелесть ей с неба, Как лилиям пышность, дана без заслуги Цитерой; Пусть будет блаженна, пленяя; пленяйся — тебе наслажденье. Не сетуй, что дар песнопенья с Олимпа на избранных сходит; Что сладкий певец вдохновеньем невидимой арфы наполнен: Скрывающий бога в душе претворен и для внемлющих в бога; Он счастлив собою — ты, им наслаждаясь, блаженствуй. Пускай пред зерцалом Фемиды венок отдается заслуге — Но радость лишь боги на смертное око низводят. Где не было чуда, вотще там искать и счастливца. Все смертное прежде родится, растет, созревает, Из образа в образ ведомое зиждущим Кроном; Но счастия мы и красы никогда в созреванье не видим: От века они совершенны во всем совершенстве созданья; Не зрим ни единой земныя Венеры, как прежде небесной, В ее сокровенном исходе из тайных обителей моря; Как древле Минерва, в бессмертный эгид и шелом ополченна, Так каждая светлая мысль из главы громовержца родится.

de:Das Glück (Schiller) fr:Le Bonheur (Schiller)

Плач Людмилы Ангел был он красотою! Маем кроткий взор блистал! Все великою душою Несравненный превышал!

Поцелуи — сладость рая, Слитых пламеней струя, Горних арф игра святая! Небеса вкушала я!

Взором взор, душа душою Распалялись — все цвело! Мир сиял для нас весною, Все нам радость в дар несло!

Непостижное слиянье Восхищенья и тоски, Нежных ласк очарованье, Огнь сжимающей руки!

Сердца сладостные муки — Все прости… его уж нет! Ах! прерви ж печаль разлуки, Смерть, души последний свет!

На смерть семнадцатилетней Эрминии Едва с младенчеством рассталась; Едва для жизни расцвела; Как непорочность улыбалась И ангел красотой была. В душе ее, как утро ясной, Уже рождался чувства жар… Но жребий сей цветок прекрасный Могиле приготовил в дар. И дни творцу она вручила; И очи светлые закрыла, Не сетуя на смертный час. Так след улыбки исчезает; Так за долиной умолкает Минутный филомелы глас.

Умерен, Делий, будь в печали И в счастии не ослеплен: На миг нам жизнь бессмертны дали; Всем путь к Тенару проложен. Хотя б заботы нас томили, Хотя б токайское вино Мы, нежася на дерне, пили — Умрем: так Дием суждено. Неси ж сюда, где тополь с ивой Из ветвий соплетают кров, Где вьется ручеек игривый Среди излучистых брегов, Вино, и масти ароматны, И розы, дышащие миг. О Делий, годы невозвратны: Играй — пока нить дней твоих У черной Парки под перстами; Ударит час — всему конец: Тогда прости и луг с стадами, И твой из юных роз венец, И соловья приятны трели В лесу вечернею порой, И звук пастушеской свирели, И дом, и садик над рекой, Где мы, при факеле Дианы, Вокруг дернового стола, Стучим стаканами в стаканы И пьем из чистого стекла В вине печалей всех забвенье; Играй — таков есть мой совет; Не годы жизнь, а наслажденье; Кто счастье знал, тот жил сто лет; Пусть быстрым, лишь бы светлым, током Промчатся дни чрез жизни луг; Пусть смерть зайдет к нам ненароком, Как добрый, но нежданный друг.

Дней моих еще весною Отчий дом покинул я; Все забыто было мною — И семейство и друзья.

В ризе странника убогой, С детской в сердце простотой, Я пошел путем-дорогой — Вера был вожатый мой.

И в надежде, в уверенье Путь казался недалек, «Странник, — слышалось, — терпенье! Прямо, прямо на восток.

Ты увидишь храм чудесный; Ты в святилище войдешь; Там в нетленности небесной Все земное обретешь».

Утро вечером сменялось; Вечер утру уступал; Неизвестное скрывалось; Я искал — не обретал.

Там встречались мне пучины; Здесь высоких гор хребты; Я взбирался на стремнины; Чрез потоки стлал мосты.

Вдруг река передо мною — Вод склоненье на восток; Вижу зыблемый струею Подле берега челнок.

Я в надежде, я в смятенье; Предаю себя волнам; Счастье вижу в отдаленье; Все, что мило, — мнится — там!

Ах! в безвестном океане Очутился мой челнок; Даль по-прежнему в тумане; Брег невидим и далек.

И вовеки надо мною Не сольется, как поднесь, Небо светлое с землею… Там не будет вечно здесь.

Послание

Веселого пути Любезному желаю Ко древнему Дунаю; Забудь покой, лети За русскими орлами; Но в поле, под шатрами, Друзей воспоминай И сердцу милый край, Где ждет тебя, уныла, Твой друг, твоя Людмила, Хранитель-ангел твой… С крылатою мечтой Проникни сокровенно В чертог уединенный, Где, с верною тоской, С пылающей душой, Она одна вздыхает И Промысл умоляет: Да будет твой покров В обители врагов. Смотри, как томны очи, Как вид ее уныл; Ей белый свет постыл; Одна, во мраке ночи, Сокрылась в терем свой; Лампаду зажигает, Письмо твое читает И робкою рукой Ответ ко другу пишет, Где в каждом слове дышит Души ее печаль. Лети в безвестну даль; Твой гений над тобою; Среди опасна бою Его незримый щит Тебя приосенит — И мимо пролетит Стрела ужасной Гелы. Ах! скоро ль твой веселый Возврат утешит вновь И дружбу и любовь?.. Для скорби утоленья Податель благ, Зевес, Двум жителям небес Минуты разлученья Поверил искони. «Да будут, — рек,— они, Один — посол разлуки, Свидания — другой!» И в час сердечной муки, Когда, рука с рукой, В тоске безмолвной, други, Любовники, супруги С последнею слезой, В последнем лобызанье Последнее прощанье Друг другу отдают, Мольбы из сердца льют И тихими стопами, С поникшими главами, В душе скрывая стон, Идут, осиротелы, В свой, терем опустелый; Сын Дия Абеон, Задумчивый, бескрылый, С улыбкою унылой, С отрадой скорбных слез, Спускается с небес, Ведомый Адеоном, Который тихим звоном Волшебных струн своих Льет в сердце упованье На близкое свиданье. Я вижу обоих: Один с своей тоскою И тихою слезою, С надеждою другой. Прости, мой друг нелестный. Надолго ль? неизвестно. Но верую душой (И вера не обманет): Желанный день настанет — Мы свидимся с тобой.

Или… увы! незримо Грядущее для нас!.. Быть может — в оный час, Когда ты, невредимо Свершив опасный путь, Свободою вздохнуть Придешь в стране родимой С Людмилою своей, — Ты спросишь у друзей: «Где скрылся друг любимый?» И что ж тебе в ответ? «Его уж в мире нет…» Так, если в цвете лет Меня возьмет могила И участь присудила, Чтоб первый я исчез Из милого мне круга, — Друзья, без скорбных слез На прах взирайте друга. Где светлою струей Плескает в брег зеленый Извивистый ручей, Где сенистые клены Сплетают из ветвей Покров гостеприимный, Лобзаясь с ветерком; Туда — лишь над холмом Луна сквозь облак дымный При вечере блеснет И липа разольет Окрест благоуханье — Сберитесь, о друзья, В мое воспоминанье. Над вами буду я, Древес под зыбкой сенью, Невидимою тенью Летать, рука с рукой С утраченным Филоном. Тогда вам тихим звоном Покинутая мной На юном клене лира Пришельцев возвестит Из таинственна мира, И тихо пролетит Задумчивость над вами; Увидите сердцами В незнаемой дали Отечество желанно, Приют обетованный Для странников земли.

И час, и день, и жизнь мелькают быстрой тенью! Прошла моя весна с минутной красотой! Прости, любовь! конец мечтам и заблужденью! Лишь дружба мирная с улыбкой предо мной!

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

О путник, со мною страданья дели: Царь быстрого бега простерт на земли; И воздухом брани уже он не дышит; И грозного ржанья пустыня не слышит; В стремленье погибель его нагнала; Вонзенная в шею, дрожала стрела; И кровь благородна струею бежала; И влагу потока струя обагряла.

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

Убийцу сразила моя булава: На прах отделенна скатилась глава; Железо вкусило напиток кровавый, И труп истлевает в пустыне без славы… Но спит он, со мною летавший на брань; Трикраты воззвал я: сопутник мой, встань! Воззвал… безответен… угаснула сила… И бранные кости одела могила.

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

С того ненавистного, страшного дня И солнце не светит с небес для меня; Забыл о победе, и в мышцах нет силы; Брожу одинокий, задумчив, унылый; Иемена доселе драгие края Уже не отчизна — могила моя; И мною дорога верблюда забвенна, И дерево амвры, и куща священна.

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

В час зноя и жажды скакал он со мной Ко древу прохлады, к струе ключевой; И мавра топтали могучи копыта; И грудь от противных была мне защита; Мой верный соратник в бою и трудах, Он, бодрый, при первых денницы лучах, Стрелою, покорен велению длани, Летал на свиданья любови и брани.

О друг! кого и ветр в полях не обгонял, Ты спишь — на зыбкий одр песков пустынных пал.

Ты видел и Зару — блаженны часы! — Сокровище сердца и чудо красы; Уста вероломны тебя величали, И нежные длани хребет твой ласкали; Ах! Зара, как серна, стыдлива была; Как юная пальма долины цвела; Но Зара пришельца пленилась красою И скрылась… ты, спутник, остался со мною.

Сей друг, кого и ветр в полях не обгонял, Он спит — на зыбкий одр песков пустынных пал.

О спутник! тоскует твой друг над тобой; Но скоро, покрыты могилой одной, Мы вкупе воздремлем в жилище отрады; Над нами повеет дыханье прохлады; И скоро, при гласе великого дня, Из пыльного гроба исторгнув меня, Величествен, гордый, с бессмертной красою, Ты пламенной солнца помчишься стезею.

Посвящено Анне Петровне Юшковой Какую ворганщицу Венчать предпочтительно Пред всеми дудилами Муратова чудного! Ни слова не скажем мы О славном картузнике; В одно он окошечко Глядит, избоченяся; Когда ж, в три погибели С дерниной тяжелою Нагнувшись, надуется, Тогда уж ни Моцарту, Ни Дицу, ни Гейдену Толь сладкой мелодии Слыхать не случалося! Но я увенчаю здесь Волынщицу звучную, Трубу мою, трубушку, Трубыню, воркуньюшку, Помадницу Софьюшку.

Ах! как же ты, Софьюшка, Сидя за печуркою, Своей заунывною Пленяешь гармонией! Как, скорчась дуга дугой, С чулком иль с подвязочкой, Кивая шершавою Спросонья головкою, Протяжным шипением, Иль треском отрывистым, Иль тихим урчанием, Иль писком и ропотом Наш слух в восхищение Приводишь, Кубышница! Прославим же громкую Волыночку Софьюшки. В минуту безмолвия И сна полунощного Она, как ручей журчит, Как птичка дубравная, Щебечет, ерошится, И крехчет, и квакает, Как будто лягушечка.

Другие волыночки Дудят с расстановкою, Осиплой гармонией; А эта волыночка, Когда принадуется, Что твой соловей в лесу! Лелейте же милую Пискунью и кряковку! Кормите морковкою, Горохом и редькою! Чтоб тоны гармонии Лились без усилия! Смотрите, чтоб Софьюшка Волынки не вздумала Совсем перестроивать По строю высокому Певицы заморския, Козловской Антиповны; Иль чтоб ей не вздумалось Пугать нас аккордами И фугами звучными Быкова Белевского.

Я знаю соперницу Волыночки чудныя... Тихохонько фырскает, Пищит, как комарий нос! Но эта волыночка Еще безымянная.

На прославителя русских героев, в сочинениях которого нет ни начала, ни конца, ни связи Мирон схватил перо, надулся, пишет, пишет И под собой земли не слышит! «Пожарский! Филарет! отечества отец!» Поставил точку — и конец!

По щучьему веленью, По моему прошенью, Порука вы моя — И признаюся я, Что ваш я неоплатный, Голубушка, должник! Сей долг вам преприятный, К нему я так привык, Что рад в долгу остаться От всей души навек. — Вот — скажут, может статься, Чудесный человек. Но чем же я чудесный! И как мне не хотеть Всегда, всегда иметь Сей долг, ей-ей, прелестный! Он не тяжел: любить Что так любви достойно. Сей долг такой спокойной, Что жалко заплатить И вовсе расквитаться, И так скажу: остаться Приятней должником! И рад перед попом С подъятыми перстами, Славянскими словами Обет сей повторить. И вправе говорить, Что вам ничуть не стыдно Ручаться за меня. И, право, необидно, Что вам назначил я Порукой быть присяжной! Сей чин отменно важной: И должность ваша в том, Чтоб русским языком Себе с своей сестрою По присказке твердить, Что будет всей душою Вас всякий день любить Тот дьявольский писатель, Тот вестника издатель, Жуковский, — словом, тот, Который не соврет, Когда вам просто скажет, Что очень любит вас, Он это вам подчас И опытом докажет.

Имя где для тебя? Не сильно смертных искусство Выразить прелесть твою!

Лиры нет для тебя! Что песни? Отзыв неверный Поздней молвы об тебе!

Если бы сердце могло быть Им слышно, каждое чувство Было бы гимном тебе!

Прелесть жизни твоей, Сей образ чистый, священный, В сердце, как тайну, ношу.

Я могу лишь любить, Сказать жe, как ты любима, Может лишь вечность одна!

О милый друг! теперь с тобою радость! А я один — и мой печален путь; Живи, вкушай невинной жизни сладость; В душе не изменись; достойна счастья будь… Но не отринь, в толпе пленяемых тобою, Ты друга прежнего, увядшего душою; Веселья их дели — ему отрадой будь; Его, мой друг, не позабудь.

О милый друг, нам рок велел разлуку: Дни, месяцы и годы пролетят, Вотще к тебе простру от сердца руку — Ни голос твой, ни взор меня не усладят. Но и вдали моя душа с твоей согласна; Любовь ни времени, ни месту не подвластна; Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь, Меня, мой друг, не позабудь.

О милый друг, пусть будет прах холодный То сердце, где любовь к тебе жила: Есть лучший мир; там мы любить свободны; Туда моя душа уж все перенесла; Туда всечасное влечет меня желанье; Там свидимся опять; там наше воздаянье; Сей верой сладкою полна в разлуке будь — Меня, мой друг, не позабудь.

Романс Озарися, дол туманный; Расступися, мрак густой; Где найду исход желанный? Где воскресну я душой? Испещренные цветами, Красны холмы вижу там… Ах! зачем я не с крылами? Полетел бы я к холмам.

Там поют согласны лиры; Там обитель тишины; Мчат ко мне оттоль зефиры Благовония весны; Там блестят плоды златые На сенистых деревах; Там не слышны вихри злые На пригорках, на лугах.

О предел очарованья! Как прелестна там весна! Как от юных роз дыханья Там душа оживлена! Полечу туда… напрасно! Нет путей к сим берегам; Предо мной поток ужасный Грозно мчится по скалам.

Лодку вижу… где ж вожатый? Едем!.. будь, что суждено… Паруса ее крылаты, И весло оживлено. Верь тому, что сердце скажет; Нет залогов от небес; Нам лишь чудо путь укажет В сей волшебный край чудес.

Романс Минутная краса полей, Цветок увядший, одинокий, Лишен ты прелести своей Рукою осени жестокой.

Увы! нам тот же дан удел, И тот же рок нас угнетает: С тебя листочек облетел — От нас веселье отлетает.

Отъемлет каждый день у нас Или мечту, иль наслажденье. И каждый разрушает час Драгое сердцу заблужденье.

Смотри… очарованья нет; Звезда надежды угасает… Увы! кто скажет: жизнь иль цвет Быстрее в мире исчезает?

Романс

Над прозрачными водами Сидя, рвал Услад венок; И шумящими волнами Уносил цветы поток. «Так бегут лета младые Невозвратною струей; Так все радости земные — Цвет увядший полевой.

Ах! безвременной тоскою Умерщвлен мой милый цвет. Все воскреснуло с весною; Обновился божий свет; Я смотрю — и холм веселый И поля омрачены; Для души осиротелой Нет цветущия весны.

Что в природе, озаренной Красотою майских дней? Есть одна во всей вселенной — К ней душа, и мысль об ней; К ней стремлю, забывшись, руки — Милый призрак прочь летит. Кто ж мои услышит муки, Жажду сердца утолит?»

В тени дерев, над чистыми водами Дерновый холм вы видите ль, друзья? Чуть слышно там плескает в брег струя; Чуть ветерок там дышит меж листами; На ветвях лира и венец… Увы? друзья, сей холм — могила; Здесь прах певца земля сокрыла; Бедный певец!

Он сердцем прост, он нежен был душою — Но в мире он минутный странник был; Едва расцвел— и жизнь уж разлюбил И ждал конца с волненьем и тоскою; И рано встретил он конец, Заснул желанным сном могилы… Твой век был миг, но миг унылый, Бедный певец!

Он дружбу пел, дав другу нежну руку, — Но верный друг во цвете лет угас; Он пел любовь— но был печален глас; Увы! он знал любви одну лишь муку; Теперь всему, всему конец; Твоя душа покой вкусила; Ты спишь; тиха твоя могила, Бедный певец!

Здесь, у ручья, вечернею порою Прощальну песнь он заунывно пел: «О красный мир, где я вотще расцвел; Прости навек; с обманутой душою Я счастья ждал — мечтам конец; Погибло все, умолкни, лира; Скорей, скорей в обитель мира. Бедный певец!

Что жизнь, когда в ней нет очарованья? Блаженство знать, к нему лететь душой, Но пропасть зреть меж ним и меж собой; Желать всяк час и трепетать желанья… О пристань горестных сердец, Могила, верный путь к покою, Когда же будет взят тобою Бедный певец?»

И нет певца… его не слышно лиры… Его следы исчезли в сих местах; И скорбно все в долине, на холмах; И все молчит… лишь тихие зефиры, Колебля вянущий венец, Порою веют над могилой, И лира вторит им уныло: Бедный певец!

Тебе вменяют в преступленье, Что ты милее всех детей! Ужасный грех! И вот мое определенье: Пройдет пять лет и десять дней, Не будешь ты тогда милее всех детей: Ты будешь страх сердец и взоров восхищенье!

Честные господа, За что на нас гоненье? Ведь радость не беда, Она нам извиненье! День первый Сентября Стал Августа двадцатый! Такое чудо зря, Сержанты и солдаты, Смягчите строгий взгляд! Будь каждый с нами рад! Кометы появленье И милыя рожденье Мы празднуем в сей час! Но всяк скажи из нас: Комета, Бог с тобою! Иди своим путем! Будь славною звездою, Да нас не тронь хвостом! А ты, Александрина, Наш мир не покидай! Будь счастья в нем причина! Собою всех пленяй И жизнью веселися, Невинная душой! Но только не сердися, Что Август ясный твой, По щучьему веленью, По нашему прошенью, Стал мрачным Сентябрем! Какая нужда в том! Все будешь прелесть света! А тем, кому судьбой Дано в нем быть с тобой, И осень лучше лета!

Стонет витязь наш косматый, Рыщет он за перстеньком, Двадцать раз через палаты Прокатился кубарем. Комплиментов не воркует, Табаку уж не клюет, Лишь о перстне он тоскует! „Ах! сыщите“, — вопиет! Из-под лавки на окошко Перепархивает он, Там пошарит, тут немножко, Перстня ждет со всех сторон. Ждет его, увы, но тщетно, Знать судил ему так рок, Завалялся неизвестно Наш куда-то перстенек. Он к паркету прилегает, Носик в щелку он уткнул, Не вздыхает, не моргает, Что ж он? ищет? — нет, уснул. Вдруг воскликнул он впросонках: Тем, кто найдет, сто рублей, Огурцов в пяти бочонках, Пару вороных коней, Мех прапрадедушкин лисий, Двух свиней, грибов мешок, Все отдать... (готов), ах, детки, Не найдется перстенек.

Тебя хочу я днесь прославить Глупцам, насмешникам назло И выше матери поставить, Муратово село. Аркадии ты нам милее, В тебе и тихо, и светло, В тебе веселье веселее, Муратово село. В тебе есть мельник, дом высокий, И пруд, блестящий как стекло, И полуостров преширокий, Муратово село. В тебе Жуковский баснь склоняет, Хоть неискусен он зело, Тобой Дементьич управляет, Муратово село.

Мой милый друг, — Знать недосуг Писать к друзьям? Пристал к мужьям! И с высока, Как с чердака, На бедняков — Холостяков — Смеясь глядишь! И говоришь: „Вы дураки! Как челноки, Игрою волн!.. Мой мирный челн Нашел приют! Старинный плут, Эрот слепой — Был кормщик мой!.. Ревел борей — И, как злодей, Сожрать грозил! Но верой был От бурь, друзья, Избавлен я! Теперь мне смех: Гляжу на всех Из уголка! Мне жизнь легка, — Вам тяжкий груз; Без милых уз Что жизнь для нас!..“ — Ну, в добрый час! Рад от души! Да — напиши, Что, мужем став, Ты старый нрав Сберег друзьям! Ведь по годам, — Не по часам! — Друзья растут! Пусть Леля-плут Или Эрот Свое возьмет! Но часть и — нам, Твоим друзьям!.. Апухтин прав! Ведь бес лукав: Он всем вертит — И твой пиит Лекенем стал! В Орле играл В Филине он! И был смешон! Под париком, Как под шатром, На двух ногах, Как на клюках, Он в первый раз Для трехсот глаз (Хоть и не рад) — Был адвокат. Зато уж он Не селадон! Роль волокит Ему не льстит! Апухтин врал, Когда сказал, Что милый взор, Как хитрый вор, Исподтишка У чудака Полсердца сжег! Свидетель Бог, — Что это ложь! Не делай рож!.. Я — не в Орле! Живу в селе, Земном раю; И жизнь свою В труде, во сне И в тишине, Таясь, веду, — И только жду, Что стукнет в дверь Плешивый зверь, С большой косой; И скажет: „Стой! Окончен путь; Пора заснуть! И — добра ночь!..“ Вот я — точь-в-точь!.. Ты хочешь знать, Позволю ль ждать Меня зимой Или весной В Москву? — Ответ Короткий: нет!..

Греческая баллада „Открывай скорей окошки! Я оденусь без Матрешки! Уж карета подана! Четверней заложена! Все готово! браво! браво! Еду, еду за заставой Афанасьевну встречать, Катерину обнимать!“

NB. Открывай скорей окошки. Sur l’air: (De la bonne aventure).

Comment peut-on en hiver Ouvrir la croisée? Il faut tâcher d’expliquer Cette obscure idée. N’est-ce pas un paravent Que l’auteur étourdiment Prend pour la croisée? Oh gai! Prend pour la croisée.

Mais si dans ce vers l’auteur Au lieu de croisée A parlé de notre coeur, Quelle belle idée! En été, comme en hiver, Notre coeur vous est ouvert Mieux que la croisée. Oh gai! Mieux que la croisée!

Так Елена, умываясь, Одеваясь, убираясь, Говорила нараспев! Лисий свой салоп надев, Птичкой порх в свою коляску. Не сочтите быль за сказку! Села, скачет, снег столбом! От колес ужасный гром.

NB. Не сочтите быль за сказку. Sur (Eh! mais oui da!).

Sur cette impatience Pourquoi se récrier? Aucune défiance Ne devait l’effrayer. Eh! mais oui da! L’amitié peut-elle douter de ça!

L’on juge par soi-même! Si vous veniez chez nous, L’impatience extrême Nous tourmenterait tous! Eh! mais oui da! Votre amitié ne peut douter de ça!

С ней в запас молочна каша; И Васильевна с ней Маша! Марья Федоровна с ней! Кучер борзых бьет коней! Бьет кнутом и бьет вожжами! Кони пламя льют ноздрями! Гривы пышные взвились! Вот к заставе принеслись!

NB. С ней в запас молочна каша. Sur l’air (J’ai du bon tabac).

Manger du kachas! Courant ventre à terre Manger du kachas? Non, je n’y crois pas! Et puis d’ailleurs qui donc en voudra? On le jettera, Le méprisera, Car depuis l’Arbat jusqu’à la barrière Le plus chaud kachas Se refroidira.

Ждать! пождать! не тут-то было! И двенадцать уж пробило! Катерины нет как нет! „Афанасьевна мой свет! Долго ль ждать нам за заставой? Нам пора обедать, право! Стол давно уже накрыт! Повар вертелом грозит!“

NB. Нам пора обедать, право! Sur l’air (Triste raison).

Peut-on jamais penser à la mangeaille, Quand on attend à Moscou ses amis? On voit par là, notre auteur travaille, Avant d’avoir ses boyaux bien remplis.

NB. Повар вертелом грозит!

Un cuisinier qui gronde et s’évertue! Quels mots affreux! impolis! méchants! Ah! C’est donner une grande étendue A ce qu’on nomme ici le droit des gens. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

„Скоро ль? долго ли? Не знаю! И от голода страдаю!“ Так Елена, приуныв, Каши сладостно вкусив, За заставою вздыхала! С ней Васильевна стенала! Марья Федоровна тож! Ждать напрасно — острый нож!

NB. Ждать напрасно — острый нож. Sur l’air (Je suis Liador).

Ici l’image est encore plus terrible; Le tournebroche en poignard est changé! Pour notre auteur j’en suis bien affligé: Tout prouve, hélas! qu’il est bien insensible!

Ces noirs couteaux sentent trop l’Allemagne. Quelques canifs seraient bien mieux placés, Par ces canifs si vous étiez poussés Loin de Moscou jusqu’à notre campagne.

Снег туманит отдаленье! Экипажей приближенье Утешает взоры их! Бьют опять коней лихих! Мчатся кони окрыленны! Час свидания блаженный! Все забыто: глад, мороз! Что ж нашли? Капусты воз!..

NB. Что ж нашли? Капусты воз. Sur l’air (Oui noir! mais pas si diable).

Des choux dans un poème! Quel ignoble sujet! Ah! quelle audace extrême! J’en suis tout stupéfait! (bis) Et cet horrible trait On le pardonnerait, Si dans cette charette Par adresse parfaite Vous étiez en cachette Arrivez tous chez nous. Les choux, Les choux Paraîtraient (bis) bien plus doux!

О капуста! о страданье! Не сбылося ожиданье! Поворачивай домой! С преклоненною главой! Возвратились, сели кушать! Не хотят советов слушать И смотреть на белый свет: „Катерины с нами нет!“

NB. Не хотят советов слушать. Sur l’air (De soirée orageuse).

Ne point écouter de conseil Prouve qu’on a du caractère, Car souvent un mauvais conseil Influe sur la vie entière.

Le seul bon et sage conseil Qui’il vous est permis d’entendre, C’est le salutaire conseil De venir ici nous surprendre.

Суп и соусы невкусны! Утки жареные грустны; И в пирожном толку нет: Но утешил их десерт! Кофе выпили, сказали: „Мы напрасно здесь их ждали! Так поедем же назло К ним в Муратово село!“

NB. Утки жареные грустны Sur l’air (Que ne suis-je la fougère).

Tous les genres de tristesse Sont connus, mes chers amis; L’un gémit sur sa maîtresse, Un autre attend ses amis, Qu’une ville enchanteresse Retient loin de leurs amis. Mais quelle est donc la tristesse De ces vieux canards rôtis?

Благородное отмщенье! Но какое ж угощенье Им в Муратове селе? На фарфоре и стекле Будут лучшие конфеты, Будут вафли и котлеты, Борщ, яичница, каймак И с капустою гусак!

NB. Будут вафли и котлеты и пр. Sur l’air (Ah! si je me mets en nage).

Pourquoi vanter l’omelette Et la gauffre et la côtelette? A Mouratoff l’on apprête Des plats bien plus singuliers. Les vertus et l’art de plaire, L’amitié franche et sincère, C’est le dîner ordinaire Et les coeurs sont cuisiniers.

В зале плошки и кинкеты; На пруду трещат ракеты! Дементеич наряжен В свой парадный балахон! Пьян в восторге поп покровский; А Плещеев и Жуковский, Припеваючи бычка, Борзо пляшут козачка.

NB. Пьян в восторге поп покровский. Sur l’air (Ah! si je me mets en nage).

De ce vieux prêtre l’ivresse Manque de délicatesse. En parler c’est maladresse. Tout est ivre en pareil cas. L’un est ivre d’allegresse, L’autre est ivre de tendresse, Et de cette noble ivresse On ne se dégrise pas.

Но увы! увы! капуста! Вопрошу волхва-Зердуста! Быть тому или не быть? — Говорит волшебник: быть! Если быть, так слава Богу! Собирайтесь же в дорогу! Встретит радостно зело Вас — Муратово село!

NB. Говорит волшебник: быть. Sur l’air (Qu’un autre amant sur sa lyre).

De cet oracle infaillible Expliquons l’obscurité. Ce travail n’est pas pénible, Par le coeur il est dicté. Ce qu’on désire, on l’espère. Le sorcier — c’est le désir. Soyez vous-même sorcière, Changez l’espoir en plaisir.

Бог в мир ее послал, Себе на прославленье. „Будь скорбным Провиденье!“ Создав ее, сказал: „Кто, счастия лишен Назвал его мечтою, Да будет здесь тобою С надеждой примирен“.

Угрюмый нелюдим, Людей возненавидя, И мир подвластный видя Порокам лишь одним, Узнав ее, людей В жару души прощает, И снова обретает Он добродетель в ней.

Что ж Бог в награду дал Сих доблестей чудесных? Двух ангелов прелестных Он с неба к ней послал, Чтоб в сей юдоли слез Ее не покидали, И на земле являли Ей радости небес.

Вот вам, прелестные сестрицы, Дюваль и с ним какой-то Госс-Степан; Взяв на себя чужие лицы, На час введите нас в обман, Что будто вы не вы; мы будем любоваться, Увидя невзначай переодетых вас! Но помните, что это лишь для глаз, И что вам надобно тем, что вы есть, остаться, Чтоб быть прелестными для глаз и для души!

Аллегро милая, будь весела как радость, Храни беспечную, святую сердца младость, И, горя не узнав, свой жребий соверши! Смотря, как с жизнию невинно ты играешь, Невольно сердце вслед тебе увлечено, Как будто сам наверно знаешь, Что жизнь и счастие — одно!

О Пенсероза! ты у входа в свет, как гений, Стоишь пленительна! Высокою душой Ценишь манящие призраки наслаждений! И кажется, что все угадано тобой! Ты создана быть выше света! И что б ни привели с собой грядущи лета, Не в жизни будешь ты прекрасного искать, Но все прекрасное ты жизни дашь собою! Не изменись! Тебе не нужно мне сказать; Твой Ангел прелести с тобою!

В день Светлого Воскресения

Ты прав, любезный мой поэт! Твое послание на русском Геликоне, При русском мерзлом Аполлоне, Лишь именем моим бессмертие найдет! Но, ах! того себе я в славу не вменяю! А почему ж? Читай. И прозу и стихи Я буду за грехи Марать, марать, марать и много намараю, Шесть то́мов, например (а им, изволишь знать, Готовы и титу́л и даже оглавленье); Потом устану я марать, Потом отправлюся в тот мир на поселенье, С фельдъегерем-попом, Одетый плотным сундуком, Который гробом здесь зовут от скуки. Вот вздумает какой-нибудь писец Составить азбучный писателям венец, Ясней: им лексикон. Пройдет он аз и буки, Пройдет глаголь, добро и есть; Дойдет он до живете; А имя ведь мое, оставя лесть, На этом свете В огромном списке бытия Ознаменовано сей буквой-раскорякой. Итак, мой биогра́ф, чтоб знать, каким был я, Хорошим иль дурным писакой, Мои творенья развернет. На первом томе он заснет, Потом воскликнет: «Враль бесчинный!.. За то, что от него здесь мучились безвинно И тот, кто вздор его читал, И тот, кто, не читав, в убыток лишь попал, За типографию, за то, что им наборщик, Корректор, цензор, тередорщик Совсем почти лишились глаз, — Я не пущу его с другими на Парнас!» Тогда какой-нибудь моей защитник славы Шепнет зоилу: «Вы не правы! И верно, должен был Иметь сей автор дарованье; А доказательство — Плещеева посланье!» Посланье пробежав, суровый мой зоил Смягчится, — и прочтут потомки в лексиконе: «Жуковский. Не весьма в чести при Аполлоне; Но боле славен тем, что изредка писал К нему другой поэт, Плещеев; На счастье русских стиходеев, Не русским языком сей автор воспевая; Жил в Болхове, с шестью детьми, с женою; А в доме у него жил Осип Букильон . Как жаль, что пренебрег язык отчизны он; Нас мог бы он ссудить богатою статьею». Вот так-то, по тебе, и я с другими в ряд. Но ухо за ухо, зуб за зуб, говорят, Ссылаясь на писанье; А я тебе скажу: посланье за посланье!..

Любезен твой конфектный Аполлон! Но для чего ж, богатый остротою, Столь небогат рассудком здравым он? Как, милый друг, с чувствительной душою, Завидовать, что мой кривой сосед И плут, и глуп, и любит всем во вред Одну свою противную персону; Что бог его — с червонцами мешок; Что, подражать поклявшись Гарпагону , Он обратил и душу в кошелек, — Куда ничто: ни чувство сожаленья, Ни дружество, ни жар благотворенья, Как ангел в ад, не могут проникать; Где место есть лишь векселям, нулями Унизанным, как будто жемчугами! Оставь его не живши умирать — И с общих бед проценты вычислять! Бесчувственность сама себе мучитель! И эгоист, слез чуждых хладный зритель, За этот хлад блаженством заплатил! Прекрасен мир, но он прекрасен нами! Лишь добрый в нем с отверстыми очами А злобный сам очей себя лишил! Не для него природа воскресает, Когда в поля нисходит светлый май; Где друг людей находит жизнь и рай, Там смерть и ад порочный обретает! Как древния святой псалтыри звон, Так скромного страдальца тихий стон Чистейшу жизнь в благой душе рождает! О, сладостный благотворенья жар! Дар нищете— себе сторичный дар! Сокровищ сих бесчувственный не знает! Не для него послал творец с небес Бальзам души, утеху сладких слез! Ты скажешь: он не знает и страданья! — Но разве зло — страдать среди изгнанья, В надежде зреть отечественный край?.. Сия тоска и тайное стремленье — Есть с милыми вдали соединенье! Без редких бед земля была бы рай! Но что ж беды для веры в провиденье? Лишь вестники, что смотрит с высоты На нас святой, незримый Испытатель; Лишь сердцу глас: крепись! Минутный ты Жилец земли! Жив бог, и ждет создатель Тебя в другой и лучшей стороне! Дорога бурь приводит к тишине! Но, друг, для злых есть зло и провиденье! Как страшное ночное привиденье, Оно родит в них трепет и боязнь, И божий суд на языке их — казнь! Самим собой подпоры сей лишенный, Без всех надежд, без веры здесь злодей, Как бледный тать, бредет уединенно — И гроб вся цель его ужасных дней!..

Ты сетуешь на наш клима́т печальный! И я с тобой готов его винить! Шесть месяцев в одежде погребальной Зима у нас привыкнула гостить! Так! Чересчур в дарах она богата! Но… и зимой фантазия крылата! Украсим то, чего не избежим, Пленительной игрой воображенья, Согреем мир лучом стихотворенья И на снегах Темпею насадим! Томпсон и Клейст, друзья, певцы природы, Соединят вкруг нас ее красы! Пускай молчат во льдах уснувши воды И чуть бредут замерзлые часы, — Спасенье есть от хлада и мороза: Пушистый бобр, седой Камчатки дар, И камелек, откуда легкий жар На нас лиет трескучая береза. Кто запретит в медвежьих, сапогах, Закутав нос в обширную винчуру, По холодку на лыжах, на коньках Идти с певцом в пленительных мечтах На снежный холм, чтоб зимнюю натуру В ее красе весенней созерцать. Твоя ж жена приятней всякой музы Тот милый край умеет описать, Где пел Марон, где воды Аретузы В тени олив стадам наводят сон; Где падший Рим, покрытый гордым прахом, Являет свой одряхший Пантеон Близ той скалы, куда народы с страхом И их цари, от всех земных концов, Текли принять ужасный дар оков. Ясней блестят лазурные там своды! Я часто сам, мой друг, в волшебном сне Скитаюсь в сей прелестной стороне, Под тенью мирт, склонившихся на воды, Или с певцом и Вакха и свободы, С Горацием, в сабинском уголке, Среди его простых соседей круга, В глазах любовь и сердце на руке, Делю часы беспечного досуга! Но… часто там, где ручеек журчит Под темною душистых лавров сенью, Где б мирному и быть уединенью, Остря кинжал, скрывается бандит, И грозные вдаль устремленны очи Среди листов, добычи ждя, горят, Как тусклые огни осенней ночи, Но… часто там, где нив моря шумят, Поля, холмы наводнены стадами, И мир в лугах, усыпанных цветами, Лишь гибели приманкой тишина, И красотой цветов облечена Готовая раскрыться пасть волкана. Мой друг, взгляни на жребий Геркулана И не ропщи, что ты гиперборей… Смотри, сбежал последний снег полей! Лишь утренник, сын мраза недозрелый, Да по верхам таящийся снежок, Да сиверкий при солнце ветерок Нам о зиме вещают отлетелой; Но лед исчез, разбившись, как стекло, Река, смирясь, блестит между брегами, Идут в поля оратаи с сохами, Лишь мельница молчит — ее снесло! Но что ж? и здесь найдем добро и зло. Ты знаешь сам: у нас от наводненья Премножество случалось разоренья. И пользою сих неизбежных бед Есть то, мой друг, что мой кривой сосед Чуть не уплыл в чистилище на льдине! Уже ревел окрест него потоп; Как Арион чудесный на дельфине, Уж на икре сидел верхом циклоп; Но в этот час был невод между льдами По берегам раскинут рыбаками, И рыбакам прибыток был велик: Им с щуками достался ростовщик!

Так, милый друг, скажу я в заключенье: Пророчество для нас твое сравненье! Растает враг, как хрупкий вешний лед! Могущество оцепенелых вод, Стесненное под тяжким игом хлада, Все то ж, хотя незримо и молчит. Спасительный дух жизни пролетит — И вдребезги ничтожная преграда! О, русские отмстители-орлы! Уже взвились! Уже под облаками! Уж небеса пылают их громами! Уж огласил их клич ту бездну мглы, Где сдавлены, обвитые цепями, Отмщенья ждя, народы и с царями! О, да грядет пред ними русский бог! Тот грозный бог, который на Эвксине Велел пылать трепещущей пучине И раздробил сармату гордый рог! За ними вслед всех правых душ молитвы! Да грянет час карающия битвы! За падших месть! Отмщенье за Тильзит!..

Но, милый друг, вернее долетит Мольба души к престолу провиденья, В сопутствии летя благотворенья! И в светлый день, когда воскресший мир Поет хвалы подателю спасенья, Ужель один не вкусит наслажденья Сын нищеты? Ужель, забыт и сир, Средь братии, как в горестном изгнанье, Он с гимнами соединит стенанье И лишь слезой на братское лобзанье, Безрадостный, нам будет отвечать? Твоей душе легко меня понять! Еще тот кров в развалинах дымится, Где нищая вдовица с сиротой Ждала в тоске минуты роковой: На пепле сем пускай благословится Твоих щедрот незримая рука! Ах! милость нам и тяжкая сладка! Но ты — отец! Сбирай благословенья Спасаемых здесь благостью твоей На юные главы твоих детей! Их отличат они для провиденья! Увы, мой друг! что сих невинных ждет На том пути, где скрыт от нас вожатый, В той жизни, где всего верней утраты, Где скорбь без крыл, а радости крылаты, На то с небес к нам голос не сойдет! Но доблестью отцов хранимы чада! Она для них — твердейшая ограда!

Мой, нежной дружбою написанный, портрет, Тебе, как дар любви, в сей день я посвящаю; Мой друг, тобой одним я прелесть жизни знаю, А без тебя — и счастья нет!

Песня Роща, где, податель мира, Добрый Гений смерти спит, Где румяный блеск эфира С тенью зыбких сеней слит, Где источника журчанье, Как далекий отзыв лир, Где печаль, забыв роптанье, Обретает сладкий мир:

С тайным трепетом, смятенна, В упоении богов, Для бессмертья возрожденна, Сбросив пепельный покров, Входит в сумрак твой Психея; Неприкованна к земле, Юной жизнью пламенея, Развила она криле.

Полетела в тихом свете, С обновленною красой, В дол туманный, к тайной Лете; Мнилось, легкою рукой Гений влек ее незримый; Видит мирные луга; Видит Летою кропимы Очарованны брега.

В ней надежда, ожиданье; Наклонилася к водам, Усмиряющим страданье… Лик простерся по струям; Так безоблачен играет В море месяц молодой; Так в источнике сверкает Факел Геспера златой.

Лишь фиал воды забвенья Поднесла к устам она — Дней минувших привиденья Скрылись легкой тенью сна. Заблистала, полетела К очарованным холмам, Где журчат, как филомела, Светлы воды по цветам.

Все в торжественном молчанье Притаились ветерки; Лавров стихло трепетанье; Спят на розах мотыльки. Так молчало все творенье — Море, воздух, берег дик, — Зря пенистых вод рожденье, Анадиомены лик.

Всюду яркий блеск Авроры, Никогда такой красой Не сияли рощи, торы, Обновленные весной; Мирты с зыбкими листами Тонут в пурпурных лучах; Розы светлыми звездами Отразилися в водах.

Так волшебный луч Селены В лес Карийский проникал, Где, ловитвой утомленный, Сладко друг Дианы спал; Как струи ленивой ропот, Как воздушной арфы звон, Разливался в лесе шепот: Пробудись, Эндимион!

Послание

Сын неги и веселья, По музе мне родной, Приятность новоселья Лечу вкусить с тобой; Отдам поклон Пенату, А милому собрату В подарок пук стихов. Увей же скромну хату Венками из цветов; Узорным покрывалом Свой шаткий стол одень, Вооружись фиалом, Шампанского напень, И стукнем в чашу чашей И выпьем все до дна: Будь верной Музе нашей Дань первого вина. Вхожу в твою обитель: Здесь весел ты с собой, И, лени друг, покой Дверей твоих хранитель. Все ясно вкруг меня; Закат румяный дня Живее здесь играет На зелени лугов, И чище отражает Здесь виды берегов Источник тихоструйный; Здесь кроток вихорь буйный; Приятней сень листов Зефиры здесь колышут И слаще негой дышут; Укромный домик твой Не златом — чистотой И светлостью пленяет; В окно твое влетает Цветов приятный дух; Террас пред ним дерновый Узорный полукруг; Там ландыши перловы, Там розовы кусты, Тюльпан, нарцисс душистый И тубероза — чистой Эмблема красоты, С роскошным анемоном; Едва приметным склоном Твой сходит сад к реке; Шумит невдалеке Там мельница смиренна: С колес жемчужна пена И брызгов дым седой; Мелькает над рекой Веселая купальня, И, гость из края дальня, Уютный домик свой Там швабский гусь спесивый На острове под ивой, Меж дикою крапивой Беспечно заложил.

Так! здесь приют поэта: Душа моя согрета Влияньем горних сил, И вся ничтожность света В глазах моих, как сон… Незримый Аполлон Промчался надо мною; Ликуй, мой друг-поэт. Довольнее судьбою Поэтов под луною И не было и нет. Их жизнь очарованье! Ты помнишь ли преданье? Разбить в уделы свет Преемник древний Крона Задумал искони. «Делитесь!» — с горня трона Бог людям рек. Они Взроилися, как пчелы, Шумящи по лугам, — И все уже уделы Земные по рукам. Смиренный земледелец Взял труд и сельный плод, Могущество — владелец; Купец равнину вод Наморщил под рулями; Взял откуп арендарь, А пастырь душ — алтарь И силу над умами. «Будь каждый при своем (Рек царь земли и ада); Вы сейте, добры чада; Мне жертвуйте плодом». Но вот… с земли предела Приходит и поэт; Увы! ему удела Нигде на свете нет; К Зевесу он с мольбою: «Отец и властелин, За что забыт тобою Любимейший твой сын?» — «Не я виной забвенья. Когда я мир делил, В страну воображенья Зачем ты уходил?» — «Увы! я был с тобою (В слезах сказал певец); Величеством, красою Небес твоих, отец, Мои питались взоры; Там пели дивны хоры; Я сердце возносил К делам твоим чудесным… Но, ах! пленен небесным, Земное позабыл». — «Мой сын, уделы взяты; Мне жаль твоей утраты; Но рай перед тобой; Согласен ли со мной Делиться небесами? Блаженствуя с богами, Ты презришь мир земной». С тех пор — необожатель Подсолнечных сует — Стал верный обитатель Страны духо́в поэт, Страны неоткровенной: Туда непосвященной Толпе дороги нет; Там чудотворны боги Веселые чертоги Слияли из лучей, В мерцающей долине, Любимице своей Фантазии-богине; Ее Природа мать; Беспечно ей играть Дает она собою; Но, радуясь игрою, Велит ее хранить Трем чадам первородный, Чтоб прихотям свободным Ее не заманить В туманы заблуждений: То с пламенником Гений, Наука с свитком Муз И с легкою уздою Очами зоркий Вкус; С веселою сестрою Согласные, они Там нежными перстами Виют златые дни; Все их горит лучами; Во все дух жизни влит: В потоке там журчит Гармония наяды; Храним Сильваном лес; Грудь юныя дриады Под коркою древес Незримая пылает; Зефир струи ласкает И вьется вкруг лилей; Нарцисс глядит в ручей; Среди прозрачной пены Летучих облаков Мелькает рог Селены, И в сумраке лесов Тоскует филомела. Хранят сего удела Магический покой Невинность — гений милый С Беспечностью — сестрой; И их улыбки силой Ни Скукою унылой, Ни мрачной Суетой, Ни Алчностью угрюмой, Ни Мести грозной думой, Ни Зависти тоской Там светлость не мрачится; Там ясная таится, Веселью верный друг, Гордынею забыта, Посредственность — харита, И их согласный круг Одушевляем Славой — Не той богиней бед, Которая кровавый Кладет венец побед В дымящиеся длани Свирепостию брани, — Но милою, живой Небесною сестрой Небесныя Надежды; Чужда порока, враг Безумца и невежды, Ее жилища праг Ужасен недостойным; Но тем душам спокойным, Где чувство в простоте Как тихий день сияет, В могущей красоте Она себя являет И, в них воспламенив К великому порыв, К прекрасному стремленье, Ко благу страстный жар, Им оставляет в дар: Собою наслажденье. Мой друг, и ты певец; И твой участок лира; И ты в мечтах жилец Незнаемого мира… В мечтах? Почто ж в мечтах? Почто мы не с крылами И вольны: лишь мечтами, А наяву в цепях? Почто сей тяжкий прах С себя не можем сринуть, И мир совсем покинуть, И нам дороги нет Из мрачного изгнанья В страну очарованья? Увы! мой друг… поэт, Призра́ками богатый, Беспечностью дитя, — Он мог бы жить шутя; Но горькие утраты Живут и для него, Хотя перед слепою Богинею покою Не тратит своего; Хотя одной молвою, Смотря на свет тайком, В своем углу знаком С бесславием тщеславных, С печалями забавных Фигляров-остряков И с мукою льстецов, Пред тронами ползущих И с бешенством падущих В изрытый ими ров, — Но те живейши раны, Которые, как враны, Вгрызаясь в глубь сердец, В них радость истребляют И жизнь их пожирают, Их знает и певец. Какими, друг, мечтами Сберечь души покой, Когда перед глазами, Под дланью роковой, Погибнет то, что мило, И схваченный могилой Исчезнет пред тобой Души твоей родной; А ты, осиротелый, Дорогой опустелой Ко гробу осужден Один, снедая слезы, Тащить свои железы? И много ли замен Нам даст мечта крылата Тогда, как без возврата Блаженство улетит, С блаженством упованье И в сердце замолчит Унывшее желанье; И ты, как палачом Преступник раздробленный И к плахе пригвожденный, В бессилии своем Еще быть должен зритель, Как жребий-истребитель Все то, чем ты дышал, Что, сердцем увлеченный, В надежде восхищенной, Своим уж называл, Другому на пожранье Отдаст в твоих глазах… Тебе ж одно терзанье Над гробом милых благ?

Но полно!.. Муза с нами; Бессмертными богами Не всем, мой друг, она В сопутницы дана. Кто слышал в час рожденья Небесной девы глас, В ком искра вдохновенья С огнем души зажглась: Тот верный от судьбины Найдет здесь уголок. В покрыты мглой пучины. Замчался мой челнок… Но светит для унылой Еще души моей Поэзии светило. Хоть прелестью лучей Бунтующих зыбей Оно не усмирило… Но мгла озарена; Но сладостным сияньем, Как тайным упованьем, Душа ободрена, И милая мелькает В дали моей Мечта… Доколь, мой друг, пленяет Добро и красота, Доколь огнем священным Душа еще полна И дверь растворена Пред взором откровенным В святой Природы храм, Доколь хариты нам Веселые послушны: Дотоль еще к бедам Быть можем равнодушны. О добрый Гений мой, Последних благ спаситель И жребия смиритель, Да светит надо мной, Во мгле путеводитель, Твой, Муза, милый свет!

А ты, мой друг-поэт, Храни твой дар бесценный; То Весты огнь священный; Пока он не угас — Мы живы, невредимы, И Рок неумолимый Свой гром неотразимый Бросает мимо нас. Но пламень сей лишь в ясной Душе неугасим. Когда любовью страстной Лишь то боготворим, Что благо, что прекрасно; Когда от наших лир Лиются жизни звуки, Чарующие муки, Сердцам дающи мир; Когда мы песнопеньем Несчастного дружим С сокрытым провиденьем, Жар славы пламеним В душе, летящей к благу, Стезю к убогих прагу Являем богачам, Не льстим земным богам, И дочери стыдливой Заботливая мать Гармонии игривой Сама велит внимать: Тогда и дарованье Во благо нам самим, И мы не посрамим Поэтов достоянья. О друг! служенье муз Должно быть их достойно: Лишь с добрым их союз. Слияв в душе спокойной Младенца чистоту С величием свободы, Боготворя природы Простую красоту, Лишь благам неизменным, Певец — любимец мой, Доступен будь душой; Когда к дверям смиренным Обители твоей Придет, с толпою фей Желаний прихотливых, Фортуна — враг счастливых: Ты двери на замок; Пускай толпа стучится; Содом сей в уголок Поэта не вместится, Не вытеснив харит. Но если залетит Веселий рой вертлявый — Дверь настежь, милый друг. Пускай в их шумный круг Войдут: и Вакх румяный, Украшенный венком, С состаревшим вином, С наследственною кружкой, И Шутка с погремушкой, И Пляски шумный хор — Им рад Досуг шутливый; Они осклабят взор Работы молчаливой. Задумчивость подчас Впускай в приют укромный: Ее чуть слышный глас И взор приятно-томный Переливают в нас Покой и услажденье; Она уединенье Собой животворит; Она за дальни горы Нас к милому стремит — И радостные взоры, Согласные с душой, За синевой туманной Встречаются с желанной Возлюбленных мечтой; Ее волшебной силой В гармонии унылой Осеннего листка, И в тихом ветерка Вдоль рощи трепетанье, И в легком содроганье Дремавшия волны́ Как будто с вышины Спускается приятный Минувшего привет, И то, что невозвратно, Чего навеки нет, Опять животворится, И тихо веют, мнится, Над нашей головой Воздушною толпой Жильцы духовной сени — Невозвратимых тени. Но, друг мой, приготовь В обители смиренной Ты терем отделенный: Иметь постой бессменный И Дружба и Любовь Привыкли у поэта; Лишась блестящих света Отличий и даров, Ему необходимо Под свой пустынный кров Все то, что им любимо, Собрать в единый круг; С кем милая и друг, Тот в угол свой забвенный Обширныя вселенны Всю прелесть уместил; Он мир свой оградил Забором огорода И вдаль за суетой Не следует мечтой. Посредственность, свобода, Животворящий труд, Веселие досуга Близ милыя и друга И пенистый сосуд В час вечера приятный Под липой ароматной С забвением сует, Вот все… Но, друг-поэт, Любовь — святой хранитель Иль грозный истребитель Душевной чистоты. Отвергни сладострастья Погибельны мечты И не восторгов — счастья В прямой ищи любви; Восторгов исступленье — Минутное забвенье; Отринь их, разорви Лаис коварных узы; Друзья стыдливых — музы; Во храм священный их Прелестниц записных Толпа войти страшится… И что, мой друг, сравнится С невинною красой? При ней цветем душой! Она, как ангел милый, Одной явленья силой, Могущая собой, Вливает в сердце радость, О скромных взоров сладость! Движений тишина! Стыдливое молчанье, Где вся душа слышна! Речей очарованье! Беспечность простоты И прелесть без искусства, Которая для чувства Прекрасней красоты! Их несказанной властью Блаженнейшею страстью Душа растворена; Вкушает сладость рая; Земное отвергая, Небесного полна. О друг! доколе младость С мечтами не ушла И жизнь не отцвела, Спеши любови сладость Невинную вкусить. Увы! пора любить Умчится невозвратно; Тогда — всему конец; Но буйностью развратной Испорченных сердец, Мой Друг, да не сквернится Твой непорочный жар: Любовь есть неба дар; В ней жизни цвет хранится; Кто любит, тот душой, Как день весенний, ясен; Его любви мечтой Весь мир пред ним прекрасен… Ах! в мире сем — она… Ее святым полна Присутствием природа, С денницею со свода Небес она летит, Предвестник наслажденья, И в смутном пробужденья Блаженстве говорит: Я в мире! я с тобою! В тот час, как тишиною Земля облечена, В молчании вселенной Одна обвороженной Душе она слышна; К устам твоим она Касается дыханьем; Ты слышишь с содроганьем Знакомый звук речей, Задумчивых очей Встречаешь взор приятный, И запах ароматный Пленительных кудрей Во грудь твою лиется, И мыслишь: ангел вьется Незримый над тобой. При ней — задумчив, сладкой Исполненный тоской, Ты робок, лишь украдкой Стремишь к ней томный взор: В нем сердце вылетает; Несмел твой разговор; Твой ум не обретает Ни мыслей, ни речей; Задумчивость, молчанье И страстное мечтанье — Язык души твоей; Забыты все желанья; Без чувства, без вниманья К тому, что пред тобой, Ты одинок с толпой; Она — в сем слове милом Вселенная твоя; С ней розно — лишь в унылом Мечтанье бытия Ты чувство заключаешь; Всечасно улетаешь Душою к тем краям, Где ангел твой прелестный; Твое блаженство там, За синевой небесной, В туманной сей дали — Там все, что на земли И мило и священно, Вся жизнь, весь жребий твой, Как призрак оживленный, Мелькает пред тобой. Живешь воспоминаньем: Его очарованьем Преображенный свет Один везде являет Душе твоей предмет. Заря ли угасает, Летит ли ветерок От дремлющия рощи Или покровом нощи Одеянный поток В водах являет тени Недвижных берегов, И тихих рощей сени, И темный ряд холмов — Она перед тобою; С природы красотою, Со всем в душе слита Любимая мечта. Когда воспламененной Ты мыслию летишь К правителю вселенной Или обет творишь Забыть стезю порока, При всех изменах рока Быть добрым и прямым И следовать святым Урокам и веленьям И тайным утешеньям Лишь совести одной, Когда, рассудка властью Торжествовав над страстью, Ты выше стал душой Иль сироте, убитой Страданием, сокрытой Благотворил рукой, — Кто, кто тогда с тобой? Кто чувств твоих свидетель? Она!.. твой друг, твоя Невинность, добродетель. Лишь счастием ея Ты счастье измеряешь, Лишь в нем соединяешь Все блага бытия. Любовь — себя забвенье! Ты молишь провиденье, Чтоб никогда тоской Взор милый не затмился, Чтоб грозный лишь с тобой Суд рока совершился. Лить слезы, жертвой быть За ту, кем сердце жило, Погибнув, жизни милой Спокойствие купить — Вот жребий драгоценный! О друг! тогда для нас И бедствия священны. И пусть тот луч угас, Которым украшался Путь жизни пред тобой, Пускай навек с мечтой Блаженства ты расстался — Своих лишенный благ, Ты жив блаженством милой: Как тихое светило, Оно в твоих глазах Меж тучами играет, И дух не унывает При сладостных лучах.

Прости ж, поэт бесценный; Пускай живут с тобой В обители смеренной Посредственность, покой, И музы, и хариты, И лары домовиты; Ты к ним любовь питай, Строй лиру для забавы И мимоходом Славы Жилище посещай; И благодать святая Ее с тобою будь! Но, с музами играя, Ты друга не забудь, Который, отстранившись От всех земных хлопот И, матери забот, Фортуне поклонившись, Куда глаза глядят Идет своей тропою Беспечно за судьбою. Хотя и не богат Он милостями Счастья, Но муза от ненастья Дала ему приют; Туда не забредут Ни хитрости разврата, Ни света суеты; Не зная нищеты, Не знает он и злата; Мечты — его народ: Сбирает с них доход Фантазия крылата. Что ждет его вдали, О том он забывает; Давно не доверяет Он счастью на земли. Но, друг, куда б Судьбою Он ни был приведен, Всегда, везде душою Он будет прилеплен Лишь к жизни непорочной; Таков к друзьям заочно, Каков и на глазах Для них стихи кропает И быть таким желает, Каким в своих стихах Себя изображает.

Друг! в тот миг, как из безвестной Стороны ты в мир вошел, Мне привиделся прелестный Гений, Промысла посол. Недозревшая душою, Я младенец лишь была — Он предстал — и предо мною Вся природа расцвела.

Он душе моей смятенной Даль грядущего открыл, И с поры той незабвенной Ясный луч мне спутник был; Никогда не отвращала От светила я очей, Сколь душа бы ни страдала, Все жила надежда в ней.

И всечасно сокровенной Утешитель мне твердил: „Ты в единой с ним вселенной, Жребий вас уж обручил! Ожидай, предстанет милой С верным счастьем пред тобой...“ Скоро ль? Долго ль? Тайно было, Но я верила душой!

Все сбылося! Провиденье Свой исполнило обет! Сердца стихнуло волненье, Неизвестности уж нет! Все, что в жизни сей бесценно, Все в тебе судьбой дано! Счастье мне мое священно! Плод твоей любви оно.

О Братья! хлеб-соль ешь, А правду так как режь! Вот текст мой, избранный в сей день для поученья. Случилось некое сурьезное рожденье. Его торжествовать в сем месте мы сошлись. Но кто же родился? Не Герцог, не Маркиз, Не Квакер, не Султан, не Ректор, не Профессор, Не Поп, не Николай Иванович Ильин! Но добрый человек! Коллегии Асессор Его не важный чин. Прозваньем Александр, сын Алексеев, Фамилия Плещеев. Родился он, в том чуда нет! Такие чудеса не редко видит свет! — Но вот что предскажу, и верьте предсказанью: Он будет, братия, любезен, добр, умен! Бог даст ему жену, каких немного жен! И есть, и пить, и спать он станет по преданью! Да сверх того играть на лире как Орфей, Все превосходное считая за забаву. Прекрасных шестерых детей Он будет здесь, в Черни, воспитывать на славу; Он будет фокусник, творец больших затей, Чудесный лицедей, — Способный трогать всех или морить со смеха. Он будет силой шаропеха Смирять издырье шарокат; В Орле он купит дом; и будет дом сей клад! Из Суриянина конюшню он достанет; И все как дважды два то сбудется, друзья, Хоть я без бороды, но бородою я Клянусь, что гороскоп мой, верно, не обманет. А чтоб яснее вам задачу досказать, Так знайте: что легко нам в будущем читать, Когда уже оно для нас прошедшим стало, Пророчество мое, не много и не мало, Давно уже сбылось. И я, извольте знать, Затем лишь перед вас, друзья мои, являлся, Что был вчера хмелен, а нынче не проспался: Хотел вас поглядеть, себя вам показать. Аминь.

Пиршество Александра, или Сила гармонии

По страшной битве той, где царь Персиды пал, Оставя рать, венец и жизнь в кровавом поле, Возвышен восседал, В сиянье на престоле, Красою бог, Филиппов сын. Кругом — вождей и ратных чин; Венцами роз главы увиты: Венец есть дар тебе, сын брани знаменитый! Таиса близ царя сидит, Любовь очей, востока диво; Как роза — юный цвет ланит, И полон страсти взор стыдливый. Блаженная чета! Величие с красою! Лишь бранному герою, Лишь смелому в боях наградой красота!

И зрелся Тимотей среди поющих клира; Летали персты по струнам; Как вихорь, мощный звон стремился к небесам; Звучала радостию лира.

От Зевса песнь ведет певец: «О власть любви! Богов отец, Свои покинув громы, с трона, Под дивным образом дракона, Нисходит в мир; дугами вьет Огнечешуйчатый хребет; В нем страсти пышет вожделенье; К Олимпии летит, к грудям ее приник, Обвил трикраты стан — и вот Зевесов лик! Вот новый царь земле! Зевесово рожденье!»

И строй внимающих восторгов распален; Клич шумный: царь наш бог! И стар и млад воспрянул. И звучно: царь наш бог! — по сводам отзыв грянул. Царь славой упоен; Зрит звезды под стопою; И мыслит: он — Зевес; И движет он главою, И мнит — подвигнул свод небес.

Хвалою Бахуса воспламенились струны: «Грядет, грядет веселый бог, Всегда прекрасный, вечноюный. Звучи, кимвал; раздайся, рог; Наш Бахус светлый, сановитый; Как пурпур, пламенны ланиты; Звучи, труба! грядет, грядет! Из кубков пена с шумом бьет; Кипит в ней пламень сладострастный. Пей, воин! дар тебе сосуд. О, Вакха дар бесценный! Вином воспламененный, Забудь, сын брани, бранный труд».

И царь, волнуем струн игрою, В мечтах сзывает рати к бою; Трикраты враг сраженный им сражен; Трикраты пленный брошен в плен.

Певец зрит гнева пробужденье В сверкании очей, во пламени ланит; И небу и земле грозящу ярость зрит.. Он струны укротил; их заунывно пенье; Едва ласкает слух задумчивый их глас, И жалость на струнах смиренных родилась. Он Дария поет: «Царь добрый! Царь великий! Кто равен с ним?.. Но рок свой грозный суд послал; Он пал, он страшно пал; Нет Дария-владыки. В кипящей зыблется крови; От всех забыт в ужасной доле; Нет в мире для него любви; Хладеет на песчаном поле; Где друг — глаза его смежить И прахом сирую главу его покрыть?»

Сидел герой с поникшими очами; Он мыслию прискорбной пробегал Стези судьбы, играющей царями; За вздохом вздох из груди вылетал, И пролилась печаль его слезами.

И дивный песнопевец зрит, Что жар любви уже горит В душе, вкусившей сожаленья, — И песнь взыграл он наслажденья: «Проснись, лидийский брачный глас; Проникни душу, пламень сладкий; О витязь! жизнь — крылатый час; Мы радость ловим здесь украдкой; Летучей пены клуб златой, Надутый пышно и пустой — Вот честь, надменных душ забава; Народам казнь героев слава. Спеши быть счастлив, бог земной; Таиса, цвет любви, с тобой; К тебе ласкается очами; В груди желанья тайный жар, И дышит страсть ее устами. Вкуси любовь — бессмертных дар». Восстал от сонма клич, и своды восстенали: «Хвала и честь любви! певцу хвала и честь!» И полон сладостной печали, Очей не может царь задумчивых отвесть От девы, страстью распаленной; Блажен своей тоской; что взгляд, то нежный вздох; Горит и гаснет взор, желаньем напоенный, И, томный, пал на грудь Таисы полубог.

Но струны грянули под сильными перстами, Их страшный звон, как с треском падший гром; Звучней, звучней… поднялся царь; кругом Он бродит смутными очами; Разрушен неги сладкий сон; Исчезла прелесть вожделенья, И слух его разит тяжелый, дикий стон: «Сын брани, мщенья! мщенья! Покорствуй гневу Эвменид; Се девы казни! страшный вид! Смотри! смотри! меж волосами Их змеи страшные шипят, Сверкают грозными очами, Зияют, жалами блестят… Но что? Там бледных теней лики; Воздушный полк на облаках; Несутся… светочи в руках; Их грозен вид; их взоры дики; То воины твои… сраженным в битве нет Последней дани погребенья; Пустынный вран их трупы рвет, И воют: мщенья! мщенья! Бежит от их огней пожар по небесам; Бедой на Персеполь их гневны очи блещут; Туда погибель мещут; К мечам! Бойницы в прах! Огню и дом и храм!..»

И сонмы всколебались к брани; На щит и меч упали длани; И царь погибельный светильник воспалил. О горе, Персеполь! грядет владыка сил; Таиса, вождь герою, Елена новая, зажжет другую Трою.

Так древней лиры глас — когда еще молчал Орга́на мех чудесный — Перстам послушный, оживлял В душе восторг, и гнев, и чувства жар прелестный. Но днесь другую жизнь гармонии дала Сесилия, творец органа. Бессмертным вымыслом художница слила Протяжность с быстротой, звон лиры, гром тимпана И пенье нежных флейт. О древних лет певец, Клади к ее стопам заслуг твоих венец… Но нет! вы равны вдохновеньем! Им смертный к небу вознесен; На землю ангел низведен Ее чудесным сладкопеньем!

Ты, Плещепуп, Весьма неглуп, Уверен я, Да, власть твоя! Не на уме, Так на письме Ты короток! Никак насморк Тому виной! И, ангел мой, Хоть нос распух, Да крепок дух!

Хвала судьбе! Скажу тебе: Гроза прошла, И расцвела Душа у нас! В счастливый час Наш Боергав, Здесь прописав Тово, сево, Как ничево Все смастерил И протурил Созданье тьмы, Сестру чумы, Врагушу в ад! Не лекарь — клад. Да вот что грех! Ему на смех Надежду бьет, Несет и рвет! Да захворал Наш генерал! Тот человек, Каких в наш век Немного есть: Он любит честь, Душою прям И дорог нам! Как Филемон С Бавкидой, он С женой живет... Он хину пьет Теперь как чай!

Мой друг, прощай! И жди меня, Как светла дня Поп пьяный ждет, И ложки — рот, И мух паук, И Павлов — крюк, Вдовец кривой, Жены другой!

Князь Петр, жилец московский! Рука твоя легка! Пожалуй сертука! Твой сельский друг Жуковский Обнову хочет сшить. Но ах! не можно быть (Ведь тело тяжко бремя) В одно, мой милый, время В столице и в Орле. Он за сто верст в селе. Есть муза — нет портнова! А надобна обнова. И так пусть твой сертук, Сиятельный мой друг, Для Проля или Грея Послужит образцом. Портной столичный — фея! Владеет утюгом И ножниц острых силой И ниток колдовством — И будет с сертуком Твой стиходел унылой. А старый мой сертук Уж выбился из рук; И много превращенья, Несчастный, претерпел; Под щеткою кряхтел, А сколько же мученья От злого голика! Пытали, как злодея! Ну право, нет жальчее На свете сертука! И так ничуть не диво, Отставки просит он; Служил он не лениво И честно награжден Заплатами за службу! А ты — не в службу, в дружбу — Для образца, мой друг, Пожалуй без расписки Подателю записки Твой княжеский сертук!

Зачем так рано изменила? С мечтами, радостью, тоской, Куда полет свой устремила? Неумолимая, постой! О дней моих весна златая, Постой… тебе возврата нет… Летит, молитве не внимая; И все за ней помчалось вслед,

О! где ты, луч, путеводитель Веселых юношеских дней? Где ты, надежда, обольститель Неопытной души моей? Уж нет ее, сей веры милой К твореньям пламенной мечты… Добыча истине унылой Призраков прежних красоты.

Как древле рук своих созданье Боготворил Пигмалион — И мрамор внял любви стенанье, И мертвый был одушевлен — Так пламенно объята мною Природа хладная была; И, полная моей душою, Она подвиглась, ожила.

И, юноши деля желанье, Немая обрела язык: Мне отвечала на лобзанье, И сердца глас в нее проник. Тогда и древо жизнь прияло, И чувство ощутил ручей, И мертвое отзывом стало Пылающей души моей.

И неестественным стремленьем Весь мир в мою теснился грудь; Картиной, звуком, выраженьем Во все я жизнь хотел вдохнуть. И в нежном семени сокрытой, Сколь пышным мне казался свет… Но ах! сколь мало в нем развито! И малое — сколь бедный цвет.

Как бодро, следом за мечтою Волшебным очарован сном, Забот не связанный уздою, Я жизни полетел путем. Желанье было — исполненье; Успех отвагу пламенил: Ни высота, ни отдаленье Не ужасали смелых крил.

И быстро жизни колесница Стезею младости текла; Ее воздушная станица Веселых призраков влекла: Любовь с прелестными дарами, С алмазным Счастие ключом, И Слава с звездными венцами, И с ярким Истина лучом.

Но, ах!.. еще с полудороги, Наскучив резвою игрой, Вожди отстали быстроноги… За роем вслед умчался рой. Украдкой Счастие сокрылось; Изменой Знание ушло; Сомненья тучей обложилось Священной Истины чело.

Я зрел, как дерзкою рукою Презренный славу похищал; И быстро с быстрою весною Прелестный цвет Любви увял. И все пустынно, тихо стало Окрест меня и предо мной! Едва Надежды лишь сияло Светило над моей тропой.

Но кто ж из сей толпы крылатой Один с любовью мне вослед, Мой до могилы провожатой, Участник радостей и бед?.. Ты, уз житейских облегчитель, В душевном мраке милый свет, Ты, Дружба, сердца исцелитель, Мой добрый гений с юных лет.

И ты, товарищ мой любимый, Души хранитель, как она, Друг верный, Труд неутомимый, Кому святая власть дана: Всегда творить не разрушая, Мирить печального с судьбой, И, силу в сердце водворяя, Беречь в нем ясность и покой.

„Рассудку глаз! другой воображенью!“ — Так пишет мне мой стародавний друг. По совести, такому наставленью Последовать я соглашусь не вдруг. Не славно быть циклопом однооким! Но почему ж славнее быть косым? А на земле, где опытом жестоким Мы учены лишь горестям одним, Не лучший ли нам друг воображенье? И не оно ль волшебным фонарем Являет нам на плате роковом Блестящее блаженства привиденье? О друг мой! Ум всех радостей палач! Лишь горький сок дает сей грубый врач! Он бытие жестоко анатомит: Едва пленил мечты наружный свет, Уже злодей со внутренним знакомит... Призрак исчез — и Грация — скелет. Оставим тем, кто благами богаты, Их обнажать, чтоб рок предупредить; Пускай спешат умом их истребить, Чтоб не скорбеть от горькой их утраты. Но у кого они наперечет, Тому совет: держись воображенья! Оно всегда в печальный жизни счет Веселые припишет заблужденья! А мой султан — султанам образец! Не все его придворные поэты Награждены дипломами диеты Иль вервием... Для многих есть венец. Удавка тем, кто ищет славы низкой, Кто без заслуг, бескрылые, ползком, Вскарабкались к вершине Пинда склизкой — И давит Феб лавровым их венком. Пост не беда тому, кто пресыщенья Не попытал, родяся бедняком; Он с алчностью желаний незнаком. В поэте нет к излишнему стремленья! Он не слуга блистательным мечтам! Он верный друг одним мечтам счастливым! Давно сказал мудрец еврейский нам: Все суета! Урок всем хлопотливым. И суета, мой друг, за суету — Я милую печальной предпочту: Под гибельной Сатурновой косою Возможно ли нетленного искать? Оно нас ждет за дверью гробовою; А на земле всего верней — мечтать! Пленительно твое изображенье! Ты мне судьбу завидную сулишь И скромное мое воображенье Высокою надеждой пламенишь. Но жребий сей, прекрасный в отдаленье, Сравнится ль с тем, что вижу пред собой? Здесь мирный труд, свобода с тишиной, Посредственность, и круг друзей священной, И муза, вождь судьбы моей смиренной! Я не рожден, мой друг, под той звездой, Которая влечет во храм Фортуны; Мне тяжелы Ареевы перуны. Кого судьба для славы обрекла, Тому она с отважностью дала И быстроту, и пламенное рвенье, И дар: ловить летящее мгновенье, Препятствия в удачу обращать И гибкостью упорство побеждать! Ему всегда с надеждой исполненье, Но есть ли что подобное во мне? И тени нет сих редких дарований! Полжизни я истратил в тишине; Застенчивость, умеренность желаний, Привычка жить всегда с одним собой, Доверчивость с беспечной простотой — Вот все, мой друг; увы, запас убогой! Пойду ли с ним той страшною дорогой, Где гибелью грозит нам каждый шаг? Кто чужд себе, себе тот первый враг! Не за своим он счастием помчится, Но с собственным безумно разлучится. Нельзя искать с надеждой не обресть. А неуспех тяжеле неисканья. И мне на что все счастия даянья? С кем их делить? Кому их в дар принесть?.. „Полезен будь!“ — Так! польза — долг священный! Но мне твердит мой ум не ослепленный: Не зная звезд, брегов не покидай! И сильным вслед, бессильный, не дерзай! Им круг большой, ты действуй в малом круге! Орел летит отважно в горный край! Пчела свой мед на скромном копит луге!

И, не входя с моей судьбою в спор, Без ропота иду вослед за нею! Что отняла, о том не сожалею! Чужим добром не обольщаю взор. Богач ищи богатства быть достойным, Я обращу на пользу дар певца — Кому дано бряцаньем лиры стройным Любовь к добру переливать в сердца, Тот на земле не тщетный обитатель. Но царь, судья, и воин, и писатель, Не равные степенями, равны В возвышенном к прекрасному стремленье. Всем на добро одни права даны! Мой друг, для всех одно здесь Провиденье! В очах сего незримого Судьи Мы можем все быть равных благ достойны; Среди земных превратностей спокойны И чистыми сберечь сердца свои! Я с целью сей, для всех единой в мире, Соединю мне сродный труд певца; Любить добро и петь его на лире — Вот все, мой друг! Да будет власть Творца!

Хорошо, что ваше письмо коротко, но то дурно, что оно не ясно; почему и не могу я

Сказать вам: коротко да ясно! Истратили напрасно Зеленых вы чернил! Какой вам злоязычник Меня так очернил, Что будто я — как в птичник Кукушка иль сова — Попался в плен опасной Красавицы прекрасной?! Что будто голова Моя совсем вскружилась От двух каких-то глаз, Что я забыл Парнас, Что муза раздружилась И Феб в вражде со мной? Такою клеветой Обижен я жестоко, Исткните, — пишут, — око, Смущающее вас! И был бы я циклопом. Когда б хоть ненароком От тех смутился глаз, Которым повелитель Петр Яковлев, правитель С округами Орла! Но, к счастью, тут нашла Коса на крепкий камень! Не тронул сердце пламень! Избавилось оно От нового постоя!.. А служба — вот иное! Но я служу давно! Кому? — Султану Фебу! И лезу прямо к небу, С простых чинов начав! Я прежде был пристав Крылатого Пегаса; За стойлами Парнаса Душистыми глядел. Но вскоре произвел Не в очередь, за рвенье, И прочим в поощренье, Державный Феб потом Меня истопником Своих племянниц Граций, Которым наш Гораций — Державин так знаком; Не торфом, не дровами, Но глупыми стихами У Граций топят печь! Я, не жалея плеч, Таскал стихи Хлыстова! Но как ни раздувал, Костер мой не пылал... Злодей водой писал! И принужден бывал Кубышкина сухова С сырым Хлыстовым жечь, Чтоб хоть немного печь Поразогреть харитам! Досталось и другим, И русским и чужим, Проказникам пиитам! Ах! часто и своим Уродливым твореньем, С сердечным сокрушеньем, Я печку затоплял! Мой чин на Пинде мал, Но жду я повышенья! Итак, за приглашенье Идти служить царю Я вас благодарю, Но с Фебом не расстанусь! Зато всегда останусь, Так, как и прежде был, Арбеневой я мил, За то, что сам ей душу Издетства подарил! А раз что полюбил, К тому уж не нарушу Любви моей вовек! Я, право, человек — Когда судить не строго — Каких на свете много!..

Скажите, Катерина! Какая бы причина, Что вы в душе моей Сидите да сидите! Ведь что ни говорите! Такого сидня в ней Еще и не бывало! Не много и не мало, А двадцать девять лет Как мне лишь вами свет И весел, и прекрасен! Недуг сей не опасен, Зато неизлечим! И видно, что уж с ним Тащиться до могилы! От сей болезни милой Я заживо умру! И сам своей рукою С досады раздеру Подписанный судьбою На жизнь сию билет! Пугать собою свет! Таскаться привиденьем! Быть скучным мертвецом, И в свете с отвращеньем — В занятии таком Не вижу я отрады! Я жить для вас готов! А скучных мертвецов Оставим для баллады!

В час веселый всяк пророк! Вот мое Вам предсказанье! Перестанет дуться рок! Кратко скорби испытанье! Близок счастья милый срок! Третье августа число В будущем спокойном годе Будет все, клянусь, светло Здесь, и в чувствах, и в природе! Снова к вам пришедши в круг Будет Нину петь, и радость, И златого мира сладость Возвратившийся ваш друг.

Вихрем бедствия гонимый, Без кормила и весла, В океан неисходимый Буря челн мой занесла. В тучах звездочка светилась; „Не скрывайся!“ — я взывал; Непреклонная сокрылась; Якорь был — и тот пропал.

Все оделось черной мглою; Всколыхалися валы; Бездны в мраке предо мною; Вкруг ужасные скалы. „Нет надежды на спасенье!“ — Я роптал, уныв душой... О безумец! Провиденье Было тайный кормщик твой.

Невидимою рукою, Сквозь ревущие валы, Сквозь одеты бездны мглою И грозящие скалы, Мощный вел меня Хранитель. Вдруг — все тихо! мрак исчез; Вижу райскую обитель... В ней трех Ангелов небес.

О Спаситель-Провиденье! Скорбный ропот мой утих; На коленах, в восхищенье, Я смотрю на образ их. О! кто прелесть их опишет? Кто их силу над душой? Все окрест их небом дышит И невинностью святой.

Неиспытанная радость — Ими жить, для них дышать; Их речей, их взоров сладость В душу, в сердце принимать. О судьба! одно желанье: Дай все блага им вкусить; Пусть им радость — мне страданье; Но... не дай их пережить.

Друзья! „прости“ — словцо святое, Оно не значит розно жить; Напротив — неразлучней быть Воспоминанием и старой дружбой вдвое!

Сказав „прости“ моим друзьям, Себя от них не отдаляю, В одном лишь слове заключаю И благодарность к ним, и веру к их сердцам!

„Прости!“ — надежды милый глас, Предвозвещающий свиданье! В минуту скорби — упованье На восхитительный вознагражденья час!

Того ужасного „прости“, Которое жестокой силой Творит чужим, что было мило, Не дай нам никогда, Творец, произнести!

„Прости!“ — святое завещанье Быть вместе даже и вдали, Залог бродящим на земли Путями разными — на верное свиданье.

Никто: „прости, и жизнь и свет!“ Сказать не может без волненья, Но то лишь знак переселенья В тот край, где о „прости“ уж и помина нет!

Вот вам совет, мои друзья! Осушим, идя в бой, стаканы! С одним не пьяный слажу я! С десятком уберуся пьяный!

Хор

Полней стаканы! пейте в лад! Так пили наши деды! Тебе погибель, супостат! А нам венец победы!

Так! чудеса вино творит! Кто пьян, тому вселенной мало! В уме он? — сам всего дрожит! Сошел с ума? — все задрожало!

Хор

Полней стаканы! и пр.

Не воин тот в моих глазах, Кому бутылка не по нраву! Он видит лишь в сраженье страх! А пьяный в нем лишь видит славу!

Хор

Полней стаканы! и пр.

Друзья! вселенная красна! Но ежели рассудим строго, Найдем, что мало в ней вина, И что воды уж слишком много!

Хор

Полней стаканы! и пр.

Так! если Бог не сотворил Стихией влагу драгоценну, Он осторожно поступил — Мы осушили бы вселенну!

Хор

Полней стаканы! пейте в лад! Так пили наши деды! Тебе погибель, супостат! А нам венец победы!

Певец На поле бранном тишина; Огни между шатрами; Друзья, здесь светит нам луна, Здесь кров небес над нами, Наполним кубок круговой! Дружнее! руку в руку! Запьём вином кровавый бой И с падшими разлуку. Кто любит видеть в чашах дно, Тот бодро ищет боя… О всемогущее вино, Веселие героя!

Воины Кто любит видеть в чашах дно, Тот бодро ищет боя… О всемогущее вино, Веселие героя!

Певец Сей кубок чадам древних лет! Вам слава, наши деды! Друзья, уже могущих нет; Уж нет вождей победы; Их домы вихорь разметал; Их гро́бы срыли плуги; И пламень ржавчины сожрал Их шлемы и кольчуги; Но дух отцов воскрес в сынах; Их поприще пред нами… Мы там найдём их славный прах С их славными делами.

Смотрите, в грозной красоте, Воздушными полками, Их тени мчатся в высоте Над нашими шатрами… О Святослав, бич древних лет, Се твой полёт орлиный. «Погибнем! мёртвым срама нет!» — Гремит перед дружиной. И ты, неверных страх, Донской, С четой двух соименных, Летишь погибельной грозой На рать иноплеменных.

И ты, наш Пётр, в толпе вождей. Внимайте клич: Полтава! Орды пришельца, снедь мечей, И мир взывает: слава! Давно ль, о хищник, пожирал Ты взором наши грады? Беги! твой конь и всадник пал: Твой след — костей громады; Беги! и стыд и страх сокрой В лесу с твоим сарматом; Отчизны враг сопутник твой; Злодей владыке братом.

Но кто сей рьяный великан, Сей витязь полуночи? Друзья, на спящий вражий стан Вперил он страшны очи; Его завидя в облаках, Шумящим, смутным роем На снежных Альпов высотах Взлетели тени с воем; Бледнеет галл, дрожит сармат В шатрах от гневных взоров. О горе! горе, супостат! То грозный наш Суворов.

Хвала вам, чада прежних лет, Хвала вам, чада славы! Дружиной смелой вам вослед Бежим на пир кровавый; Да мчится ваш победный строй Пред нашими орлами; Да сеет, нам предтеча в бой, Погибель над врагами; Наполним кубок! меч во длань! Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань, И казнь тебе, губитель!

Воины Наполним кубок! меч во длань! Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань, И казнь тебе, губитель!

Певец Отчизне кубок сей, друзья! Страна, где мы впервые Вкусили сладость бытия, Поля, холмы родные, Родного неба милый свет, Знакомые потоки, Златые игры первых лет И первых лет уроки, Что вашу прелесть заменит? О родина святая, Какое сердце не дрожит, Тебя благословляя?

Там всё — там родших милый дом; Там наши жёны, чада; О нас их слёзы пред Творцом; Мы жизни их ограда; Там девы — прелесть наших дней, И сонм друзей бесценный, И царский трон, и прах царей, И предков прах священный. За них, друзья, всю нашу кровь! На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь Зажгут отцов могилы.

Воины За них, за них всю нашу кровь! На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь Зажгут отцов могилы.

Певец Тебе сей кубок, русский царь! Цвети твоя держава; Священный трон твой нам алтарь; Пред ним обет наш: слава. Не изменим; мы от отцов Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов, К тебе горим любовью; Наш каждый ратник славянин; Все долгу здесь послушны; Бежит предатель сих дружин, И чужд им малодушный.

Воины Не изменим; мы от отцов Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов, К тебе горим любовью.

Певец Сей кубок ратным и вождям! В шатрах, на поле чести, И жизнь и смерть — всё пополам; Там дружество без лести, Решимость, правда, простота, И нравов непритворство, И смелость — бранных красота, И твёрдость, и покорство. Друзья, мы чужды низких уз; К венцам стезёю правой! Опасность — твёрдый наш союз; Одной пылаем славой.

Тот наш, кто первый в бой летит На гибель супостата, Кто слабость падшего щадит И грозно мстит за брата; Он взором жизнь даёт полкам; Он махом мощной длани Их мчит во сретенье врагам, В средину шумной брани; Ему веселье битвы глас, Спокоен под громами: Он свой последний видит час Бесстрашными очами.

Хвала тебе, наш бодрый вождь, Герой под сединами! Как юный ратник, вихрь, и дождь, И труд он делит с нами. О сколь с израненным челом Пред строем он прекрасен! И сколь он хладен пред врагом И сколь врагу ужасен! О диво! се орёл пронзил Над ним небес равнины… Могущий вождь главу склонил; Ура! кричат дружины.

Лети ко прадедам, орёл, Пророком славной мести! Мы твёрды: вождь наш перешёл Путь гибели и чести; С ним опыт, сын труда и лет; Он бодр и с сединою; Ему знаком победы след… Доверенность к герою! Нет, други, нет! не предана Москва на расхищенье; Там стены!.. в россах вся она; Мы здесь — и Бог наш мщенье.

Хвала сподвижникам-вождям! Ермолов, витязь юный, Ты ратным брат, ты жизнь полкам, И страх твои перуны. Раевский, слава наших дней, Хвала! перед рядами Он первый грудь против мечей С отважными сынами. Наш Милорадович, хвала! Где он промчался с бранью, Там, мнится, смерть сама прошла С губительною дланью.

Наш Витгенштеин, вождь герой, Петрополя спаситель, Хвала!.. Он щит стране родной, Он хищных истребитель. О сколь величественный вид, Когда перед рядами, Один, склонясь на твёрдый щит, Он грозными очами Блюдёт противников полки, Им гибель устрояет И вдруг… движением руки Их сонмы рассыпает.

Хвала тебе, славян любовь, Наш Коновницын смелый!.. Ничто ему толпы врагов, Ничто мечи и стрелы; Пред ним, за ним перун гремит, И пышет пламень боя… Он весел, он на гибель зрит С спокойствием героя; Себя забыл… одним врагам Готовит истребленье; Пример и ратным и вождям И смелым удивленье.

Хвала, наш Вихорь-атаман; Вождь невредимых, Платов! Твой очарованный аркан Гроза для супостатов. Орлом шумишь по облакам, По полю волком рыщешь, Летаешь страхом в тыл врагам, Бедой им в уши свищешь; Они лишь к лесу — ожил лес, Деревья сыплют стрелы; Они лишь к мосту — мост исчез; Лишь к селам — пышут селы.

Хвала, наш Нестор-Бенингсон! И вождь и муж совета, Блюдёт врагов не дремля он, Как змей орёл с полёта. Хвала, наш Остерман-герой, В час битвы ратник смелый! И Тормасов, летящий в бой. Как юноша весёлый! И Багговут, среди громов, Средь копий безмятежный! И Дохтуров, гроза врагов, К победе вождь надежный!

Наш твёрдый Воронцов, хвала! О други, сколь смутилась Вся рать славян, когда стрела В бесстрашного вонзилась; Когда полмёртв, окровавлён, С потухшими очами, Он на щите был изнесён За ратный строй друзьями. Смотрите… язвой роковой К постеле пригвожденный, Он страждет, братскою толпой Увечных окруженный.

Ему возглавье — бранный щит; Незыблемый в мученье, Он с ясным взором говорит: «Друзья, бедам презренье!» И в их сердцах героя речь Веселье пробуждает, И, оживясь, до полы меч Рука их обнажает. Спеши ж, о витязь наш! воспрянь; Уж ангел истребленья Горе́ подъял ужасну длань, И близок час отмщенья.

Хвала, Щербатов, вождь младой! Среди грозы военной, Друзья, он сетует душой О трате незабвенной. О витязь, ободрись… она Твой спутник невидимый, И ею свыше знамена Дружин твоих хранимы. Любви и скорби оживить Твои для мщенья силы: Рази дерзнувших возмутить Покой её могилы.

Хвала наш Пален, чести сын! Как бурею носимый, Везде впреди своих дружин Разит, неотразимый. Наш смелый Строгонов, хвала! Он жаждет чистой славы; Она из мира увлекла Его на путь кровавый… О храбрых сонм, хвала и честь! Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть! Вселенная: спасенье!

Хвала бестрепетных вождям! На конях окрыленных По долам скачут, по горам Вослед врагов смятенных; Днем мчатся строй на строй; в ночи Страшат, как привиденья; Блистают смертью их мечи; От стрел их нет спасенья; По всем рассыпаны путям, Невидимы и зримы; Сломили здесь, сражают там И всюду невредимы.

Наш Фигнер старцем в стан врагов Идёт во мраке ночи; Как тень прокрался вкруг шатров, Всё зрели быстры очи… И стан ещё в глубоком сне, День светлый не проглянул — А он уж, витязь, на коне. Уже с дружиной грянул. Сеславин — где ни пролетит С крылатыми полками: Там брошен в прах и меч, и щит, И устлан путь врагами.

Давыдов, пламенный боец, Он вихрем в бой кровавый; Он в мире сча́стливый певец Вина, любви и славы. Кудашев скоком через ров И лётом на стремнину; Бросает взглядом Чернышёв На меч и гром дружину; Орлов отважностью орёл; И мчит грозу ударов Сквозь дым и огнь, по грудам тел, В среду врагов Кайсаров.

Воины Вожди славян, хвала и честь! Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть! Вселенная: спасенье!

Певец Друзья, кипящий кубок сей Вождям, сраженным в бое. Уже не при́дут в сонм друзей, Не станут в ратном строе, Уж для врага их грозный лик Не будет вестник мщенья, И не помчит их мощный клик Дружину в пыл сраженья; Их празден меч, безмолвен щит, Их ратники унылы; И сир могучих конь стоит Близ тихой их могилы.

Где Кульнев наш, рушитель сил, Свирепый пламень брани? Он пал — главу на щит склонил И стиснул меч во длани Где жизнь судьба ему дала, Там брань его сразила; Где колыбель его была, Там днесь его могила. И тих его последний час: С молитвою священной О милой матери угас Герой наш незабвенный.

А ты, Кутайсов, вождь младой… Где прелести? где младость? Увы! он видом и душой Прекрасен был, как радость; В броне ли, грозный, выступал — Бросали смерть перуны; Во струны ль арфы ударял — Одушевлялись струны… О горе! верный конь бежит Окровавлен из боя; На нём его разбитый щит… И нет на нём героя.

И где же твой, о витязь, прах? Какою взят могилой?.. Пойдёт прекрасная в слезах Искать, где пепел милый… Там чище ранняя роса, Там зелень ароматней, И сладостней цветов краса, И светлый день приятней, И тихий дух твой прилетит Из та́инственной сени; И трепет сердца возвестит Ей близость дружней тени.

И ты… и ты, Багратион? Вотще друзей молитвы, Вотще их плач… во гробе он, Добыча лютой битвы. Ещё дружин надежда в нём; Всё мнит: с одра восстанет; И робко шепчет враг с врагом: «Увы нам! скоро грянет». А он… навеки взор смежил, Решитель бранных споров, Он в область храбрых воспарил, К тебе, отец Суворов.

И честь вам, падшие друзья! Ликуйте в горней сени; Там ваша верная семья — Вождей минувших тени, Хвала вам будет оживлять И поздних лет беседы. «От них учитесь умирать!» — Так скажут внукам деды; При вашем имени вскипит В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит И водрузит там знамя.

Воины При вашем имени вскипит В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит И водрузит там знамя.

Певец Сей кубок мщенью! други, в строй! И к небу грозны длани! Сразить иль пасть! наш роковой Обет пред богом брани. Вотще, о враг, из тьмы племён Ты зиждешь ополченья: Они бегут твоих знамён И жаждут низложенья. Сокровищ нет у нас в домах; Там стрелы и кольчуги; Мы села — в пепел; грады — в прах; В мечи — серпы и плуги.

Злодей! он лестью приманил К Москве свои дружины; Он низким миром нам грозил С кремлёвския вершины. «Пойду по стогнам с торжеством! Пойду… и всё восплещет! И в прах падут с своим царём!..» Пришёл… и сам трепещет; Подвигло мщение Москву: Вспылала пред врагами И грянулась на их главу Губящими стена́ми.

Веди ж своих царей-рабов С их стаей в область хлада; Пробей тропу среди снегов Во сретение глада… Зима, союзник наш, гряди! Им заперт путь возвратный; Пустыни в пепле позади; Пред ними сонмы ратны. Отведай, хищник, что сильней: Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей; За правых Провиденье!

Воины Отведай, хищник, что сильней: Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей; За правых Провиденье!

Певец Святому братству сей фиал От верных братий круга! Блажен, кому Создатель дал Усладу жизни, друга; С ним счастье вдвое; в скорбный час Он сердцу утешенье; Он наша совесть; он для нас Второе Провиденье. О! будь же, други, святость уз Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз: И жить и пасть друзьями.

Воины О! будь же, други, святость уз Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз: И жить и пасть друзьями.

Певец Любви сей полный кубок в дар! Среди борьбы кровавой, Друзья, святой питайте жар: Любовь одно со славой. Кому здесь жребий уделён Знать тайну страсти милой, Кто сердцем сердцу обручён: Тот смело, с бодрой силой На всё великое летит; Нет страха; нет преграды; Чего-чего не совершит Для сладостной награды?

Ах! мысль о той, кто всё для нас, Нам спутник неизменный; Везде знакомый слышим глас, Зрим образ незабвенный! Она на бранных знаменах, Она в пылу сраженья; И в шуме стана и в мечтах Весёлых сновиденья. Отведай, враг, исторгнуть щит, Рукою данный милой; Святой обет на нём горит: Твоя и за могилой!

О сладость тайныя мечты! Там, там за синей далью Твой ангел, дева красоты; Одна с своей печалью, Грустит, о друге слёзы льёт; Душа её в молитве, Боится вести, вести ждёт: «Увы! не пал ли в битве?» И мыслит: «Скоро ль, дружний глас, Твои мне слышать звуки? Лети, лети, свиданья час, Сменить тоску разлуки».

Друзья! блаженнейшая часть: Любезных быть спасеньем. Когда ж предел наш в битве пасть — Погибнем с наслажденьем; Святое имя призовем В минуты смертной муки; Кем мы дышали в мире сем, С той нет и там разлуки: Туда душа перенесёт Любовь и образ милой… О други, смерть не всё возьмёт; Есть жизнь и за могилой.

Воины В тот мир душа перенесёт Любовь и образ милой… О други, смерть не всё возьмёт; Есть жизнь и за могилой.

Певец Сей кубок чистым музам в дар! Друзья, они в героя Вливают бодрость, славы жар, И месть, и жажду боя. Гремят их лиры — стар и млад Оделись в бранны латы: Ничто им стрел свистящих град, Ничто твердынь раскаты. Певцы — сотрудники вождям; Их песни — жизнь победам, И внуки, внемля их струнам, В слезах дивятся дедам.

О, радость древних лет, Боян! Ты, арфой ополченный, Летал пред строями славян, И гимн гремел священный; Петру возник среди снегов Певец — податель славы; Честь Задунайскому — Петров; О камские дубравы, Гордитесь, ваш Державин сын! Готовь свои перуны, Суворов, чудо-исполин, — Державин грянет в струны.

О старец! да услышим твой Днесь голос лебединый; Не тщетной славы пред тобой, Но мщения дружины; Простерли не к добычам длань, Бегут не за венками — Их подвиг свят: то правых брань С злодейскими ордами. Пришло разрушить их мечам Племён порабощенье; Самим губителя рабам Победы их спасенье.

Так, братья, чадам муз хвала!.. Но я, певец ваш юный… Увы! почто судьба дала Незвучные мне струны? Доселе тихим лишь полям Моя играла лира… Вдруг жребий выпал: к знаменам! Прости, и сладость мира, И отчий край, и круг друзей, И труд уединенный, И всё… я там, где стук мечей, Где ужасы военны.

Но буду ль ваши петь дела И хищных истребленье? Быть может, ждёт меня стрела И мне удел — паденье, Но что ж… навеки ль смертный час Мой след изгладит в мире? Останется привычный глас В осиротевшей лире. Пускай губителя во прах Низринет месть кровава — Родится жизнь в её струнах, И звучно грянут: слава!

Воины Хвала возвышенным певцам! Их песни — жизнь победам; И внуки, внемля их струнам, В слезах дивятся дедам.

Певец Подымем чашу!.. Богу сил! О братья, на колена! Он искони благословил Славянские знамена. Бессильным щит Его закон И гибнущим спаситель; Всегда союзник правых Он И гордых истребитель. О братья, взоры к небесам! Там жизни сей награда! Оттоль Отец незримый нам Гласит: мужайтесь, чада!

Бессмертье, тихий, светлый брег; Наш путь — к нему стремленье. Покойся, кто свой кончил бег! Вы, странники, терпенье! Блажен, кого постигнул бой! Пусть долго, с жизнью хилой, Старик трепещущей ногой Влачится над могилой; Сын брани мигом ношу в прах С могучих плеч свергает И, бодр, на молнийных крылах В мир лучший улетает.

А мы?.. Доверенность к Творцу! Что б ни было — Незримый Ведёт нас к лучшему концу Стезёй непостижимой. Ему, друзья, отважно вслед! Прочь, низкое! прочь, злоба! Дух бодрый на дороге бед, До самой двери гроба; В высокой доле — простота; Нежадность — в наслажденье; В союзе с ровным — правота; В могуществе — смиренье.

Обетам — вечность; чести — честь; Покорность — правой власти; Для дружбы — всё, что в мире есть; Любви — весь пламень страсти; Утеха — скорби; просьбе — дань, Погибели—спасенье; Могущему пороку — брань; Бессильному — презренье; Неправде — грозный правды глас; Заслуге — воздаянье; Спокойствие — в последний час; При гробе — упованье.

О! будь же, русский Бог, нам щит! Прострёшь Твою десницу — И мститель-гром Твой раздробит Коня и колесницу. Как воск перед лицом огня, Растает враг пред нами… О страх карающего дня! Бродя окрест очами, Речет пришлец: «Врагов я зрел; И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел; Протёк — врагов не стало!»

Воины Речет пришлец: «Врагов я зрел; И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел; Протёк — врагов не стало!»

Певец Но светлых облаков гряда Уж утро возвещает; Уже восточная звезда Над хо́лмами играет; Редеет сумрак; сквозь туман Прогля́нули равнины, И дальний лес, и тихий стан, И спящие дружины. О други, скоро!.. день грядёт… Недвижны рати бурны… Но… Рок уж жребии берёт Из та́инственной урны.

О новый день, когда твой свет Исчезнет за холмами, Сколь многих взор наш не найдёт Меж нашими рядами!.. И он блеснул!.. Чу!.. вестовой Перун по хо́лмам грянул; Внимайте: в поле шум глухой! Смотрите: стан воспрянул! И кони ржут, грызя бразды; И строй сомкнулся с строем; И вождь летит перед ряды; И пышет ратник боем.

Друзья, прощанью кубок сей! И смело в бой кровавый Под вихорь стрел, на ряд мечей, За смертью иль за славой… О вы, которых и вдали Боготворим сердцами, Вам, вам все блага на земли! Щит промысла над вами!.. Всевышний Царь, благослови! А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви, Там сладкого свиданья!

Воины Всевышний Царь, благослови! А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви, Там сладкого свиданья!

Вот вам стихи, и с ними мой портрет! О милые, сей бедный дар примите В залог любви. Меня уж с вами нет! Но вы мой путь, друзья, благословите. Вы скажете: печален образ мой; Увы! друзья, в то самое мгновенье, Как в пламенном Маньяни вдохновенье Преображал искусною рукой Веленевый листок в лицо поэта, Я мыслию печальной был при вас, Я проходил мечтами прежни лета И предо мной мелькал разлуки час! Куда ведет меня мой рок, не знаю; И если б он мне выбрать волю дал Мой путь... друзья! — не тот бы я избрал; Но с Промыслом судиться не дерзаю! Пусть будет то, что свыше суждено! Готов на все!.. Условие одно: Чтоб вы, рукой Всесильного хранимы, В сей буре бед остались невредимы.

Писано после сражения под Красным О вождь Славян, дерзнут ли робки струны Тебе хвалу в сей славный час бряцать? Везде гремят отмщения перуны, И мчится враг, стыдом покрытый, вспять, И с Россом мир тебе рукоплескает!.. Кто пенью струн средь плесков сих внимает? Но как молчать? Я сердцем Славянин! Я зрел, как ты, впреди своих дружин, В кругу вождей, сопутствуем громами, Как Божий гнев, шел грозно за врагами. Со всех сторон дымились небеса; Окрест земля от громов колебалась... Сколь мысль моя тогда воспламенялась! Сколь дивная являлась мне краса! О старец-вождь! я мнил, что над тобою Тогда сам Рок невидимый летел; Что был сокрыт вселенныя предел В твоей главе, венчанной сединою.

Закон судьбы для нас неизъясним. Надменный сей не ею ль был храним? Вотще пески ливийские пылали — Он путь открыл среди песчаных волн; Вотще враги пучину осаждали — Его промчал безвредно легкий челн; Ступил на брег — в руке его корона; Уж хищный взор с похищенного трона Вселенную в неволю оковал; Уж он царей-рабов своих созвал... И восстают могущие тевтоны, Достойные Арминия сыны; Неаполь, Рим сбирают легионы; Богемец, венгр, саксон ополчены; И стали в строй изменники сарматы; Им нет числа; дружины их крылаты; И норд и юг поток сей наводнил! Вождю вослед, а вождь их за звездою, Идут, летят — уж всё под их стопою, Уж Росс главу под низкий мир склонил... О замыслы! о неба суд ужасный! О хищный враг!.. и труд толиких лет, И трупами устланный путь побед, И мощь, и злость, и козни — все напрасно! Здесь грозная Судьба его ждала; Она успех на то ему дала, Чтоб старец наш славней его низринул. Хвала, наш вождь! Едва дружины двинул — Уж хищных рать стремглав бежит назад; Их гонит страх; за ними мчится глад; И щит и меч бросают с знаменами; Везде пути покрыты их костями; Их волны жрут; их губит огнь и хлад; Вотще свой взор подъемлют ко спасенью... Не узрят их отечески поля! Обречены в добычу истребленью, И будет гроб им русская земля! И скрылася, наш старец, пред тобою Сия звезда, сей грозный вождь к бедам; Посол Судьбы, явился ты полкам — И пред твоей священной сединою Безумная гордыня пала в прах. Лети, неси за ними смерть и страх; Еще удар — и всей земле свобода, И нет следов великого народа! О, сколь тебе завидный жребий дан! Еще вдали трепещет оттоман — А ты уж здесь; уж родины спаситель; Уже погнал, как гений-истребитель, Кичливые разбойников орды; И ряд побед — полков твоих следы; И самый враг, неволею гнетомый, Твоих орлов благословляет громы: Ты жизнь ему победами даришь... Когда ж, свершив погибельное мщенье, Свои полки отчизне возвратишь, Сколь славное тебе успокоенье!.. Уже в мечтах я вижу твой возврат: Перед тобой венцы, трофеи брани; Во сретенье бегут и стар и млад; К тебе их взор; к тебе подъемлют длани; „Вот он! вот он! сей грозный вождь, наш щит; Сколь величав грядущий пред полками! Усейте путь спасителя цветами! Да каждый храм мольбой о нем гремит! Да слышит он везде благословенье!“ Когда ж, сложив с главы своей шелом И меч с бедра, ты возвратишься в дом, Да вкусишь там покоя наслажденье Пред славными трофеями побед — Сколь будет ток твоих преклонных лет В сей тишине величествен и ясен! О, дней благих закат всегда прекрасен! С веселием водя окрест свой взор, Ты будешь зреть ликующие нивы, И скачущи стада по скатам гор, И хижины оратая счастливы, И скажешь: мной дана им тишина. И старец, в гроб ступивший уж ногою, Тебя в семье воспомянув с мольбою, В семействе скажет: „Им сбережена Мне мирная в отечестве могила“, И скажет мать, любуясь на детей: „Его рука мне милых сохранила“, На пиршествах, в спокойствии семей, Пред алтарем, в обители царей, Везде, о вождь, тебе благословенье. Тебя предаст потомству песнопенье.

Плещеев! Сколько сходств с тобою у меня! Не скучен ты, не грустен я, Как голенище черны оба, Известно всем, что мы умны И оба влюблены, Обоим обожать до гроба. Но для профанов продолжим Еще сие сравненье: Ты в восхищении, что Ниною любим, А я от твоего блаженства в восхищенье.

Блажен, о Филон, кто Харитам-богиням жертвы приносит. Как светлые дни легкокрылого мая в блеске весеннем, Как волны ручья, озаренны улыбкой юного утра, Дни его легким полетом летят.

И полный фиал, освященный устами дев полногрудых, И лира, в кругу окрыляемых пляской фавнов звеняща, Да будут от нас, до нисхода в пределы тайного мира, Грациям, девам стыдливости, дар.

И горе тому, кто Харитам противен; низкие мысли Его от земли не восходят к Олимпу; бог песнопенья И нежный Эрот с ним враждуют; напрасно лиру он строит: Жизни в упорных не будет струнах.

Хочешь видеть жребий свой В зеркале, Светлана? Ты спросись с своей душой! Скажет без обмана, Что тебе здесь суждено! Нам душа — зерцало: Все в ней, все заключено, Что нам обещало Провиденье в жизни сей! Милый друг, в душе твоей, Непорочной, ясной, С восхищеньем вижу я, Что сходна судьба твоя С сей душой прекрасной! Непорочность — спутник твой И веселость — гений Всюду будут пред тобой С чашей наслаждений. Лишь тому, в ком чувства нет, Путь земной ужасен!

Счастье в нас, и Божий свет Нами лишь прекрасен. Милый друг, спокойна будь, Безопасен твой здесь путь: Сердце твой хранитель! Все судьбою в нем дано: Будет здесь тебе оно К счастью предводитель!

На бал, обед и ужин! Ты там, конечно, нужен! Ты с грациями дружен; На вымыслы богат; Пифийцу Фебу сват; Весельям, смехам брат; А Талия, плутовка, Твоя, сударь, золовка. Меня ж, мой милый друг, Нечаянный недуг (Какой, сказать не знаю) Схватил — я умираю И с горем пополам, Нахмурясь, восклицаю: „Увы! не быть мне там, Где будешь ты с женою; Где будет пир горою; Где с милой молодою Муж будет — молодой; Забав и смехов рой; Шампанское и пиво; Розина с Альмавивой; Леге и Букильон; Пять, шесть Толстых; Нельсон; Паштеты, буженина, Тартинки, солонина, Грибы и... Катерина — Та, знаешь, Катерина, Которой напоказ Творец дал пару глаз, Но с этими глазами: Скажу я между нами...“ Однако, милый друг! Мне право недосуг; Я болен, болен, болен; Так ехать я неволен, Хотя бы и желал, На этот званый бал! Два слова в заключенье; Скажи мое почтенье Супружнице своей!.. Что друг мой Алексей? Совсем здорова ль Маша? Что Гриша, Алексаша? И все (колико есть) Плутишки Плещенята? Премилые ребята! За сим, имею честь С преданностью, почтеньем, С сердечным умиленьем, Приятель дорогой, Пребыть твоим слугой.

Итак — всему конец? И балам, и беседам, И в сумерки обедам? Ты дома, мой певец! Берешься за Кателя, За Гайдена, Генделя, И строишь клавесин! И дев двенадцать спящих Без умолку молящих, Чтоб смелый паладин Иль юноша невинный Пришел в их дом пустынный И казнь их прекратил, Ждут с страшным нетерпеньем, Чтоб хитрым нот сложеньем Ты всех их пробудил. Ну! в добрый час! к налою! Да будут над тобою Державный Аполлон И стая муз крылатых!

Итак, Толстой внесен В число людей женатых, То есть, он стал супруг? Нельзя ли, милый друг, Прислать мне описанья Сговора и венчанья? И кто держал венец? И кто был, наконец, У молодых отец, Известно, посаженной? Какой их поп венчал, Невежа иль ученой? Каков был званый бал? Кто в танцах отличался? Кто с такту не сбивался? Севильский брадобрей С отважным Альмавивой Сошел ли с рук счастливо? Еще каких затей По милости твоей Не видели ль поляны? Вы часто ль были пьяны? И прочее... У нас, Промолвить в добрый час, Теперь все лучше стало, И лихорадки жало Белевский Гиппократ Подрезал горькой хиной! Я ж жизни половиной Пожертвовать бы рад (Или готов и всею) За то, чтоб только с нею Все блага на земли Здоровьем расцвели...

Но кучер твой бранится! Пора с пером проститься! Поклон твоей жене! И помни обо мне!

Друзья! пройдет два дни — Я снова буду с вами! Явлюсь — но не с стихами! (Не пишутся они). Пока парламентера Мы шлем к вам, для примера, Узнать, хорош ли путь! Боюся утонуть; Ведь вам же будет горе. Теперь и лужа море. А молвить в добрый час, Без всякой лести, в луже Сидеть гораздо хуже, Чем, милые, у вас! Дай Бог, чтоб я здоровых Друзей моих нашел И в путь совсем готовых! Оставьте сей Орел, Печальную берлогу! Скорей, скорей в дорогу, В Муратово село. Там счастье завело Колонию веселья; Там дни быстрей бегут Меж дела и безделья! Там нас смиренно ждут: Единственный Григорий, Цветник, валет, цикорий, Гора, винтовка, пруд, И стол, увы! грибовной С Матреною Петровной! Там, право, лучший свет! Там счастливый счастливей, Там Вендрих говорливей; А Вицмана там нет. — Авдотья! Вы Диана! Камкин — Эндимион! Он просит не дурмана — Собаки просит он! В Белеве он почтмейстер! Намедни он ко мне Писал, что ваш форейтер Любезен сатане И псицей обладает, Достойною богов! А так как обожает Почтмейстер наш скотов Из песиева рода, То псицу у урода Желает он купить! Нельзя ль благоволить В Белевскую контору Урода для разбору Сей тяжбы отпустить? Все это не стихами В письме изложено, Которое уж вами Давно получено.

Откуда ты, эфира житель? Скажи, нежданный гость небес, Какой зефир тебя занес В мою печальную обитель?.. Увы! денницы милый свет До сводов сих не достигает; В сей бездне ужас обитает; Веселья здесь и следу нет.

Сколь сладостно твое явленье! Знать, милый гость мой, с высоты Страдальца вздох услышал ты — Тебя примчало сожаленье; Увы! убитая тоской Душа весь мир в тебе узрела, Надежда ясная влетела В темницу к узнику с тобой.

Скажи ж, любимый друг природы, Все те же ль неба красоты? По-прежнему ль в лугах цветы? Душисты ль рощи? ясны ль воды? По-прежнему ль в тиши ночной Поет дубравная певица? Увы! скажи мне, где денница? Скажи, что сделалось с весной?

Дай весть услышать о свободе; Слыхал ли песнь ее в горах? Ее видал ли на лугах В одушевленном хороводе? Ах! зрел ли милую страну, Где я был счастлив в прежни годы? Все та же ль там краса природы? Все так ли там, как в старину?

Весна сих сводов не видала: Ты не найдешь на них цветка; На них затворников рука Страданий повесть начертала; Не долетает к сим стенам Зефира легкое дыханье: Ты внемлешь здесь одно стенанье; Ты здесь порхаешь по цепям.

Лети ж, лети к свободе в поле; Оставь сей бездны глубину; Спеши прожить твою весну — Другой весны не будет боле; Спеши, творения краса! Тебя зовут луга шелковы: Там прихоти — твои оковы; Твоя темница — небеса.

Будь весел, гость мой легкокрылой, Резвяся в поле по цветам... Быть может, двух младенцев там Ты встретишь с матерью унылой. Ах! если б мог ты усладить Их муку радости словами; Сказать: он жив! он дышит вами! Но... ты не можешь говорить.

Увы! хоть крыльями златыми Моих младенцев ты прельсти; По травке тихо полети, Как бы хотел быть пойман ими; Тебе помчатся вслед они, Добычи милыя желая; Ты их, с цветка на цвет порхая, К моей темнице примани.

Забав их зритель равнодушной, Пойдет за ними вслед их мать — Ты будешь путь их услаждать Своею резвостью воздушной. Любовь их мой последний щит: Они страдальцу Провиденье; Сирот священное моленье Тюремных стражей победит.

Падут железные затворы — Детей, супругу, небеса, Родимый край, холмы, леса Опять мои увидят взоры... Но что?.. я цепью загремел; Сокрылся призрак-обольститель... Вспорхнул эфирный посетитель... Постой!.. но он уж улетел.

Мой слабый дар Царица ободряет; Владычица, в сиянии венца, С улыбкой слух от гимнов преклоняет К гармонии безвестного певца... Могу ль желать славнейшия награды? Когда сей враг к нам брань и гибель нес, И русские воспламенились грады: Я с трепетом зрел Ангела небес, В сей страшной мгле открывшего пучину Надменному успехом исполину; Я старца зрел, избранного Царем; Я зрел Славян, летящих за вождем На огнь и меч, и в каждом взоре мщенье — И гением мне было восхищенье, И я предрек губителю паденье, И все сбылось — губитель гордый пал... Но, ах! почто мне жребий ниспослал Столь бедный дар?.. Внимаемый Царицей, Отважно б я на лире возгремел, Как месть и гром несущий наш орел Ударил вслед за робкою станицей Постигнутых смятением врагов; Как под его обширными крылами Спасенные народы от оков С возникшими из низости Царями Воздвигнули свободны знамена. Или, забыв победные перуны, Твоей хвалой воспламенил бы струны: Ах! сей хвалой душа моя полна! И где предмет славнее для поэта? Царица, Мать, Супруга, дочь Царей, Краса Цариц, веселие полсвета... О! кто найдет язык, приличный Ей? Почто лишен я силы вдохновенья? Тогда б дерзнул я лирою моей Тебя воспеть, в красе благотворенья Сидящую без царского венца В кругу сих дев, питомиц Провиденья. Прелестный вид! их чистые сердца Без робости открыты пред Тобою; Тебя хотят младенческой игрою И резвостью невинной утешать; Царицы нет — они ласкают мать; Об Ней их мысль, об Ней их разговоры, Об Ней одной мольбы их пред Творцом, Одну Ее с небесным Божеством При алтаре поют их сладки хоры. Или, мечтой стремясь Тебе вослед, Дерзнул бы я вступить в сей дом спасенья, Туда, где ты, как ангел утешенья, Льешь сладкую отраду в чашу бед. О! кто в сей храм войдет без умиленья? Как Божество невидимое, Ты Там колыбель забвенной сироты Спасительной рукою оградила; В час бытия отверзлась им могила — Ты приговор судьбы перервала, И в образе небесныя Надежды Другую жизнь отверженным дала; Едва на мир открыли слабы вежды, Уж с Творческим слиянный образ Твой В младенческих сердцах запечатлели; Без трепета от тихой колыбели Они идут в путь жизни за Тобой. И в бурю бед Ты мощный им хранитель! Вотще окрест их сени брань кипит — На их главы Ты свой простерла щит, И задрожал свирепый истребитель Пред мирною невинностью детей; И не дерзнул пожар внести злодей В священную сирот Твоих обитель. И днесь — когда отвсюду славы гром, Когда сражен полуночным орлом, Бежит в стыде народов притеснитель — О, сколь предмет высокий для певца! Владыки мать в величестве Царицы И с Ней народ, молящие Творца: Да под щитом всесильныя десницы Даст мир земле полсвета властелин! Так, к небесам дойдут Твои молитвы; Придет, придет, свершив за правду битвы, Защитник Царств, любовь Царей, Твой Сын, С венчанными победою полками. О славный день! о радостный возврат! Уже я зрю священный Петроград, Встречающий Спасителя громами; Грядет! грядет, предшествуем орлами, Пленяющий величеством, красой, И близ него наш старец, вождь судьбины, И им вослед вождей блестящий строй, И грозные Славянские дружины. И Ты спешишь с супругою младой, В кругу детей, во Сретенье желанных... Блаженный час; в виду героев бранных, Прославленной склоняется главой Владыка-сын пред Матерью-Царицей, Да славу их любовь благословит — И вкупе с Ним спасенный мир лежит Перед Твоей священною десницей!

Итак — ее уж нет, Сей пристани спокойной, Где добрый наш поэт Играл на лире стройной, И, счастия достойной, Пройдя стезю честей, Мечтал закатом дней Веселым насладиться И с жизнию проститься, Как ясный майский день Прощается с природой! Исчезла мирна сень! С харитами, с свободой, В сем тихом уголке Веселость обитала, И „с сердцем на руке“ Там дружба угощала Друзей по вечерам! Но время все умчало, И здесь — навеки там! Как весело бывало, Когда своим друзьям, Под липою ветвистой С коньяком чай душистой Хозяин разливал И круг наш оживлял Веселым острым словом! О, дерево друзей! Сколь часто темным кровом Развесистых ветвей Ты добрых осеняло; Сколь часто ты внимало Веселым мудрецам, Кудрявых од разборам, Шутливым, важным спорам, И Пушкина стихам!.. Сколь часто прохлажденный Сей тенью Карамзин, Наш Ливий-Славянин, Как будто вдохновенный, Пред нами разрывал Завесу лет минувших, И смертным сном заснувших Героев вызывал Из гроба перед нами! С подъятыми перстами, Со пламенем в очах, Под серым юберроком И в пыльных сапогах Казался он пророком, Открывшим в небесах Все тайны их священны! И наш мудрец смиренный, Козлятьев незабвенный Оратору внимал, С улыбкой одобрял И взором выражал В молчанье все движенья Души своей простой! Он кончил путь земной! Но как без восхищенья О добром говорить! О! можно ли забыть Сей взор приятный, ясной, Орган души прекрасной, Сей тихий, скромный вид, Сердечную учтивость, И старческих ланит Прелестную стыдливость, И простоту речей!.. Покой сих мирных дней Смиренье ограждало; Ничто их не смущало Сердечной чистоты; Страдальца, сироты Молящее стенанье Внимал он со слезой; Он скрытною рукой Благотворил в молчанье!.. Увы! его уж нет, И милой жизни след Хранит воспоминанье! Но что ж? очарованье Сих дружеских бесед Погибло ль без возврата?.. Пожар не пощадил Ни доброго Сократа, Которому грозил Амур в тени акаций, Ни скромной урны граций, Ни тесной люльки той, Где эгоист спокойный, Под тенью в полдень знойный, С подругою мечтой Делил уединенье! Все грозною рукой Постигло разрушенье...

Дружись с Уединеньем! Изнежен наслажденьем, Сын света незнаком С сим добрым Божеством, Ни труженик унылый, Безмолвный раб могилы, Презревший Божий свет Степной анахорет. Ужасным привиденьем Пред их воображеньем Является оно: Как тьмой, облечено Одеждою печальной И к урне погребальной Приникшее челом; И в сумраке кругом, Объят безмолвной думой, Совет его угрюмой: С толпой видений Страх, Унылое Молчанье, И мрачное Мечтанье С безумием в очах, И душ холодных мука, Губитель жизни, Скука... О! вид совсем иной Для тех оно приемлет Кто зову сердца внемлет, И с мирною душой, Младенец простотой, Вслед Промысла стремится, Ни света, ни людей Угрюмо не дичится, Но счастья жизни сей От них не ожидает, А в сердце заключает Прямой источник благ. С улыбкой на устах, На дружественном лоне Подруги — Тишины, В сиянии весны, Простертое на троне Из лилий молодых, Как райское виденье Себя являет их Очам Уединенье! Вблизи под сенью мирт Кружится рой Харит И пляску соглашает С струнами Аонид; Смотря на них, смягчает Наука строгий вид, При ней, сын размышленья, С веселым взглядом Труд — В руке его сосуд Счастливого забвенья Сразивших душу бед, И радостей минувших, И сердце обманувших Разрушенных надежд; Там зрится Отдых ясный, Труда веселый друг, И сладостный Досуг, И три сестры, прекрасны, Как юная весна: Вчера — воспоминанье, И Ныне — тишина, И Завтра — упованье; Сидят рука с рукой, Та с розой молодой, Та с розой облетелой, А та, мечтой веселой Стремяся к небесам, В их тайну проникает И, радуясь, сливает Неведомое нам В магическое там!

Друг милый мой, Прекрасен твой Гали-Матвей! Скажу: ей! ей! Оставя лесть, Ты Пинду честь! Но вот и мой Не мастерской Гали-Максим, Твоим, поэт, Стихам в ответ! На двух стопах, Как на клюках, Мои стихи (Из рифм жмыхи) К тебе пойдут И принесут Приятный сон! Царь Аполлон Давно судил, Чтоб я лечил Микстурой слов, Клистиром строф И рвотным од Бессонных род!

Что ж написать? Ужель сказать, Что аплике На сундуке? Что тюфяки Не парики? Что Мовильон, Хоть и крещен, Но ренегат И не женат? Увы! мой друг! Мне недосуг! Меркурий твой: Пора домой! Мне говорит; И клей кипит, И твой пиит, Сложив кафтан, Не капитан — Наклейщик стал! Чин этот мал, Да лучше в нем, Мой друг, тишком Свой век провесть И помнить честь, Чем все забыть И первым быть, С звездой, с крестом, Секретарем, И продавать Отца и мать, Царя, друзей За горсть гиней!

Друг, одолжи, Мое скажи Почтенье той Жене, какой Здесь, под луной, Ах! нет другой!

Напрасно я, друг милый, говорил, Что супостат, как вешний лед, растает!.. Увы! грядущего никто, никто не знает! Ведь не растаял он — застыл!

Есть старинное преданье, Что навеки рай земной Загражден нам в наказанье Непреклонною судьбой! Что дверей его хранитель Ангел с пламенным мечом; Что путей в сию обитель Никогда мы не найдем.

Нет, друзья! вы в заблужденье! Есть на свете Божий рай! Есть! И любит Провиденье Сей подобный небу край! Там не виден грозный мститель, Ангел с пламенным мечом — Там трех ангелов обитель, Данных миру Божеством!

Не страшит, но привлекает Их понятный сердцу взор! Сколь улыбка их пылает! Сколь их сладок разговор! В их приюте неизвестно — Что порок, что суета! Непорочностью небесной Их прекрасна красота!

Ты, который здесь уныло Совершаешь путь земной, К ним приди — их образ милой Примирит тебя с судьбой. Ах! друзья, кто здесь их знает, Кто им жертвует душой, Тот отдать не пожелает За небесный рай — земной!

Путь жизни мне открыт И вождь мой Провиденье! Твое благословенье Надежнейший мой щит! Хранитель, гений мой, Друг верный, неизменный! Будь образ твой священный Повсюду предо мной!

Я с именем твоим Готов лететь за славой! Опасность чту забавой Тобой животворим! Достойным в жизни быть Любви твоей священной! Обет сей неизменной Клянуся сохранить!

Ты будешь всех моих Сокрытых мыслей зритель, Печалей ободритель, Причина дел благих. Каких искать наград? С душою чистой, правой, Мне будь наградой, славой Твой благодарный взгляд.

Вспомни, вспомни, друг мой милой, Как сей день приятен был! Небо радостно светило! Мнилось, целый мир делил Наслаждение со мною! Год минувший — тяжкий сон! Смутной, горестной мечтою Без возврата скрылся он.

Снова день сей возвратился, Снова в сердце тишина! Вид природы обновился — И душа обновлена! Что прошло — тому забвенье! Верный друг души моей, Нас хранило Провиденье! Тот же с нами круг друзей!

О сопутник мой бесценный! Мысль, что в мире ты со мной, Неразлучный, неизменный, — Будь хранитель в жизни мой! В ней тобою все мне мило! В самой скорби страха нет! Небо нас соединило! Мы вдвоем покинем свет!

Друг, сопутник и хранитель! Будь священный кубок сей Днесь того изобразитель, Что всегда в душе моей! Все в одном соединяю Несравненном чувстве я: Что вкушала, что вкушаю И надежды бытия. Что прошло, то предо мною Все теперь обновлено, Восхитительной мечтою Мне является оно: Годы, вместе проведенны, Жребий твой и мой в одном, И залоги их священны Нам ниспосланы Творцом! Сколь пристрастно Провиденье Мне удел избрало мой! Проходило ли мгновенье, Чтобы тайною мольбой Перед ним не изливалось Сердце Нины?.. О! для нас Все прошедшее промчалось, Как один веселый час! А теперь — о, друг бесценный! Что ни вижу пред собой, — Все свидетель мне священный, Сколь прекрасен жребий мой! Ты — в едином все что мило! Дети — в них твои ж черты! Все, что есть, что будет, было — Все в тебе и всюду ты! И грядущее вручаю, Друг единственный, Тому, Чья рука вела святая Нас ко счастью одному. Я молюсь, чтобы Небесный Ничего не изменил, И протекши дни прелестны В днях грядущих обновил.

Что, когда б одни влачились Мы дорогою земной И нигде на ней не льстились Повстречать души родной?.. И от странствия, друзья, Отказался б лучше я!

Что тогда красы творенья В наших были бы глазах? На источник наслажденья Мы смотрели бы в слезах! И веселья милый глас Был бы жалобен для нас!

Кто б отрадными устами Нам „терпение“ сказал? Кто б нас братскими руками Утомленных поддержал? Кто б в опасный, страшный час Был покров и щит для нас?

И безрадостно б, уныло Наша вся дорога шла!.. Отчего ж нам жить так мило? Чем дорога весела? О! друзья! то сердца глас: Провожают братья нас!

Лишь я глаза открыл, Как мне сказал Никита, Что ты, моя Харита, Приехала назад С Надеждой и каретой! От милой вести этой Прошел остаток сна! Но тайна объяснилась! Карета возвратилась — Надежда в ней одна! И я Надежду в злости Отчаяньем назвал, А в утешенье кости Никите изломал. Письмо твое читали, Собравшись мы в кружок; Смеялись, но вздыхали, Что милый наш дружок, Наш легкий мотылек Так улетел далеко. В разлуке быть жестоко. Но ты ведь там с друзьями, А мыслью вместе с нами. Смотри же — будь умна, Сиди на стульях прямо! Не слишком спорь упрямо, Чтобы не вздумал свет Назвать тебя кликушей! (А в кликах правды нет). Табачною папушей, Ты нос не утирай! В зубах не ковыряй Перстами — не учтиво! Не слишком торопливо И в шахматы играй! Не делай дураками Ты матов Бонами, И пешкой не страми Того, кто под штыками Стал бедным решетом.

И все тут наставленье. Еще бы об одном Сказал я в заключенье! Верь Богу всей душой! Но это безделушка! Короче: будь умна! И будет мной дана За то тебе ватрушка С сметаной, с творогом. Прошу тебя при том Сказать твоей хозяйке, Что я на балалайке Ее рожденья день Хотел бренчать — но лень! А тетушке Елене Скажи: Ей Богу стыд, Что так меня бранит! Что на одном колене Я став, готов просить Ее меня простить В вине моей безвинной! Что Меньшиков старинной Бывал разносчик блинной, Что правнуки его, Хотя и отучились „Блины! блины! “ кричать, Но в честь ему решились По свету торговать Словесными блинами, Которые пекут Болтушки языками И сплетнями зовут. Что блин, где я припекой, Рукой судьбы жестокой Немного подожжен, — Что комом вышел он! Что я жду с нетерпеньем Минуты милой жду, Когда с моим почтеньем В Черни к ней подойду! Что от нее награды Себе дерзаю ждать: Чтоб экземпляр баллады Капустной написать, Своею мне рукою Велела для себя! Вот все и Бог с тобою! Я сам люблю тебя!

Сам Бог тебе порука, Что я, мой друг, не внука, А бабушки просил! Ты сам мне говорил. Портрет отдам Сергею! И думать я не смею, Чтоб мой полковник мог С своим штабс-капитаном Разделаться обманом! Мой друг! нам правда Бог! Давно ль ты из-под шлема? — Когда бывал лукав? — Солдатская эмблема Известно: гол, да прав!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Когда отец твой обольстил Меня любви своей мечтою, Как ты, пленял он красотою, Как ты, он прост, невинен был! Вверялось сердце без защиты — Но он неверен; мы забыты.

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Когда покинет легкий сон, Утешь меня улыбкой милой; Увы! такой же сладкой силой Повелевал душе и он. Но сколь он знал, к моей напасти, Что все его покорно власти!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Мое он сердце распалил, Чтобы сразить его изменой; Почто ж своею переменой Он и его не изменил? Моя тоска неутолима; Люблю, хотя и нелюбима.

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Его краса в твоих чертах; Открытый вид, живые взоры; Его услышу разговоры Я скоро на твоих устах! Но, ах! красой очарователь, Мой сын, не будь, как он, предатель!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

В слезах у люльки я твоей — А ты с улыбкой почиваешь! О дай, Творец, да не узнаешь Печаль, подобную моей! От милых горе нестерпимо! Да пройдет страшный жребий мимо!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Навек для нас пустыня свет! К надежде нам пути закрыты! Когда единственным забыты, Нам сердца здесь родного нет, Не нам веселие земное; Во всей природе мы лишь двое!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Пойдем, мой сын, путем одним, Две жертвы рока злополучны. О, будем в мире неразлучны, Сносней страдание двоим! Я нежных лет твоих хранитель, Ты мне на старость утешитель!

Засни, дитя! спи, ангел мой! Мне душу рвет твое стенанье! Ужель страдать и над тобой? Ах! тяжко и одно страданье!

Есть ли же толк? Что ты примолк? Скучно писать! Лучше зевать, Глядя на нос Будешь, друг, кос! Скинь, Плещепуп, Лени тулуп; Сотней стихов (Смертных грехов) Мне удружи; То есть скажи: Скоро ли к нам, Добрым друзьям, Врать, пить и есть? Лошади есть!

Мой же Пегас С часу на час Прытче летит! Так и горит Лист под пером! Стих за стихом! Сон позабыл! Мало чернил! Перья изгрыз Лучше всех крыс. Вот приезжай, Сам позевай, Слушая вздор. Но до тех пор, Друг Плещепуп, Если не скуп, Будь мне отец... Сам ты писец Не из простых; В книгах твоих Есть Буало. Я сквозь стекло Видел, как он, (Переплетен В красный сафьян Гром-капитан Роты певцов) Против глупцов Перья острил, Штык наводил Страшных сатир. Он наш Омир — Вкуса пророк! Мне на часок Нужен тот том, Где он, умом Ясным водим, Братьям своим, Стихоткачам, Как по херам Все рассказал: Способы дал Рифмы ловить, С музами пить Нектар, не квас, А на Парнас Шею и честь Здраво принесть, Лавров нарвать И обуздать Злого коня. Есть у меня Свой Буало, Да как назло Стереотип. Я не Эдип! Многим стихам Толку не дам, Нот не прочтя, Дай не шутя Книжицы сей: Да поскорей: Нужно, ей, ей! Да одолжи, К ней приложи Тот лексикон, Что сочинен Обществом муз. Я не француз, (Право, не лгу) Знать не могу Силы всех слов. Будь же готов (Для ради муз) Этот мне груз С первым гонцом В сельский наш дом Перешвырнуть. Да не забудь Связки ключей. Бес Асмодей Влез в мой карман; Я как болван Их потерял (Как проезжал) В доме твоем. Честен твой дом: Верно они Целы в Черни. А ведь без них Шкапов моих Мне умереть — Не отпереть!

Будь над тобой Сильный, святой Бог Аполлон. Низкий поклон Анне твоей, Музе моей.

Баста стихам! Буду я к вам — Вот тебе честь! — Лишь двадцать шесть Канет на двор. Милый певец, Будь мне отец, Книги пришли! Люли, люли.

Вотще, вотще невинной красотой И нежностью младенец твой пленяет; Твой смутный взор ее не замечает! Ты с хладною сдружилася тоской! И резвостью, и взором, и улыбкой Она тебя к веселости зовет!.. Но для тебя в сем зове смысла нет! Веселие считаешь ты ошибкой И мнишь, что скорбь есть долг священный твой! Ах! откажись скорей от заблужденья! В ее лице надежда пред тобой — А ты печаль даришь ей в день рожденья! Увы! в сей день восторженная мать Спешит Творцу обет священный дать — И свыше ей внимает Провиденье — Быть счастливой для счастия детей! Тебе ж сей день других грустнее дней. Ты на себя креп черный надеваешь, И мыслию от радости бежишь! Иль отвратить ее от жизни мнишь И черную судьбу ей обещаешь? Кто ж счастия дерзнет здесь ожидать, Когда в кругу детей прелестных мать Забыв, что ей и мило и священно, Меж радостей грустит уединенно И Промысла не мнит благословлять? Приди ж, дитя, посол прелестный Бога, Приди сказать немым ей языком, Что вам одна в сей мир лежит дорога, Что ей твоим ко счастью быть вождем! Прочтя свой долг в твоем невинном взоре, Она опять полюбит Божий свет, И будет дар тебе ее обет: Не чтить за долг убийственное горе.

О! не отринь, Отец Небесный, нас! Все об одной Тебя мы умоляем! Одно для нас желанье в этот час: Храни ее! Тебе ее вверяем!

Твоей любви залог мы видим в ней! Ее любовь наш круг одушевляет! И счастие ее священных дней Сопутницей-звездой для нас сияет!

О спутник наш, да Твой отрадный свет Вовек, вовек над нами не затмится! О царь судьбы! один от нас обет: Храни ее! в ней наше все хранится!

Наш добрый Царь, тебе мы пьем — Да слава путь твой увенчает! Твой меч благословен Творцом! Он не разит, но защищает!

Полней стаканы! Пейте в лад! Так пили наши деды! Царю великому виват! Ему венец победы!

Послание

Друг, отчего печален голос твой? Ответствуй, брат! реши мое сомненье! Иль он твоей судьбы изображенье? Иль счастие простилось и с тобой? С стеснением письмо твое читаю; Увы! на нем уныния печать; Чего не смел ты ясно мне сказать, То все, мой друг, я чувством понимаю. Так! и на твой досталося удел! Разрушен мир фантазии прелестной; Ты в наготе, друг милый, жизнь узрел; Что в бездне сей таилось, все известно — И для тебя уж здесь обмана нет. И, испытав, сколь сей изменчив свет, С пленительным простившись ожиданьем, На прошлы дни ты обращаешь взгляд И без надежд живешь воспоминаньем.

О! не бывать минувшему назад! Сколь весело промчалися те годы, Когда мы все, товарищи-друзья, Делили жизнь на лоне у свободы! Беспечные, мы в чувстве бытия, Что было, есть и будет, заключали, Грядущее надеждой украшали — И радостным оно являлось нам! Где время то, когда по вечерам В веселый круг нас музы собирали? Нет и следов; исчезло все — и сад, И ветхий дом, где мы в осенний хлад Святой союз любви торжествовали И звоном чаш шум ветров заглушали! Где время то, когда наш милый брат Был с нами, был всех радостей душою? Не он ли нас приятной остротою И нежностью сердечной привлекал? Не он ли нас тесней соединял? Сколь был он прост, нескрытен в разговоре! Как для друзей всю душу обнажал! Как взор его во глубь сердец вникал! Высокий дух пылал в сем быстром взоре. Бывало, он, с отцом рука с рукой, Входил в наш круг — и радость с ним являлась: Старик при нем был юноша живой; Его седин свобода не чуждалась... О нет! он был милейший нам собрат; Он отдыхал от жизни между нами, От сердца дар его был каждый взгляд, И он друзей не рознил с сыновьями... Увы! их нет!.. мы ж каждый по тропам Незнаемым за счастьем полетели, Нам прошептал какой-то голос: там! Но что? и где? и кто вожатый к цели? Вдали сиял пленительный призрак — Нас тайное к нему стремленье мчало; Но опыт вдруг накинул покрывало На нашу даль — и там один лишь мрак! И верою к грядущему убоги, Задумчиво глядим с полудороги На спутников, оставших назади, На милую Фантазию с мечтами... Изменница! навек простилась с нами, А все еще твердит свое: иди! Куда идти? что ждет нас в отдаленье? Чему еще на свете веру дать? И можно ль, друг, желание питать, Когда для нас столь бедно исполненье? Мы разными дорогами пошли: Но что ж, куда они нас привели? Всё к одному, что счастье — заблужденье! Сравни, сравни себя с самим собой! Где прежний ты, цветущий, жизни полный? Бывало, все — и солнце за горой, И запах лип, и чуть шумящи волны, И шорох нив, струимых ветерком, И темный лес, склоненный над ручьем, И пастыря в долине песнь простая — Веселием всю душу растворяя, С прелестною сливалося мечтой: Вся жизни даль являлась пред тобой; И ты, восторг предчувствием считая, В событие надежду обращал. Природа та ж... но где очарованье? Ах! с нами, друг, и прежний мир пропал; Пред опытом умолкло упованье; Что в оны дни будило радость в нас, То в нас теперь унылость пробуждает; Во всем, во всем прискорбный слышен глас, Что ничего нам жизнь не обещает. И мы еще, мой друг, во цвете лет! О, беден, кто себя переживет! Пред кем сей мир, столь некогда веселый, Как отчий дом, ужасно опустелый: Там в старину все жило, все цвело, Там он играл младенцем в колыбели; Но время все оттуда унесло, И с милыми веселья улетели; Он их зовет... ему ответа нет; В его глазах развалины унылы; Один его минувшей жизни след: Утраченных безмолвные могилы. Неси ж туда, где наш отец и брат Спокойным сном в приюте гроба спят, Венки из роз, вино и ароматы; Воздвигнем, друг, там памятник простой Их бытия... и скорбной нашей траты. Один исчез из области земной В объятиях веселыя Надежды. Увы! он зрел лишь юный жизни цвет; С усилием его смыкались вежды; Он сетовал, навек теряя свет — Где милого столь много оставалось — Что бытие так рано прекращалось. Но он и в гроб Мечтой сопровожден. Другой... старик... сколь был он изумлен Тогда, как смерть, ошибкою ужасной, Не над его одряхшей головой, Над юностью обрушилась прекрасной! Он не роптал; но с тихою тоской Смотрел на праг покоя и могилы — Увы! там ждал его сопутник милый; Он мыслию, безмолвный пред судьбой, Взывал к Творцу: да пройдет чаша мимо! Она прошла... и мы в сей край незримой Летим душой за милыми вослед; Но к нам от них желанной вести нет; Лишь тайное живет в нас ожиданье... Когда ж? когда?.. Друг милый, упованье! Гробами их рубеж означен тот, За коим нас свободы гений ждет, С спокойствием, бесчувствием, забвеньем. Пришед туда, о друг, с каким презреньем Мы бросим взор на жизнь, на гнусный свет; Где милое один минутный цвет; Где доброму следов ко счастью нет; Где мнение над совестью властитель; Где все, мой друг, иль жертва, иль губитель!.. Дай руку, брат! как знать, куда наш путь Нас приведет, и скоро ль он свершится, И что еще во мгле судьбы таится — Но дружба нам звездой отрады будь; О прочем здесь останемся беспечны; Нам счастья нет: зато и мы — не вечны.

„О жребий смертного унылый! Твой путь, — Зевес ему сказал, — От колыбели до могилы Между пучин и грозных скал; Его уносит быстро время; Врага в прошедшем видит он; Влачить забот и скуки бремя Он в настоящем осужден; А счастья будущего сон Все дале, дале улетает И в гробе с жизнью исчезает: И пусть случайно оживит Он сердце радостью мгновенной — То в бездне луч уединенной: Он только бездну озарит. О ты, который самовластно Даришь нас жизнию ужасной, Зевес, к тебе взываю я: Пошли мне дар небытия“.

В стране, забвенной от природы, Где мертвый разрушенья вид, Где с ревом бьют в утесы воды, Так говорил Эпимесид. Угрюмый, страшных мыслей полный, Он пробегал очами волны, Он в бездну броситься готов... И грянул глас из облаков: „Ты лжешь, хулитель Провиденья, Богам любезен человек: Но благ источник наслажденья; Отринь, слепец, что в буйстве рек, И не гневи Творца роптаньем“. Эпимесид простерся в прах. Покорный, с тихим упованьем, С благословеньем на устах, Идет он с берега крутова. Два месяца не протекли — На берег он приходит снова. „О небеса! вы отвели Меня от страшной сей пучины; Хвала вам! тайный перст судьбины Уже мне друга указал. О, сколь безумно я роптал! Не дремлют очи Провиденья, И часто посреди волненья Оно являет пристань нам; Мы живы под Его рукою, И смертный не к одним бедам Приходит трудною стезею“. Умолк — и видит: не вдали Цветет у брега мирт зеленый, На брата юного склоненный, И бури ветви их сплели. Под тенью их он воздвигает Лик Дружбы, в честь благим богам.

Проходит год — опять он там; Во взорах счастие пылает; Гименов на челе венок. „И я винил в безумстве рок! И я терял к бессмертным веру! Они послали мне Глисеру; Люблю, о сладкий жизни дар! О! как мне весь перед богами Излить благодаренья жар?“ Он пал на землю со слезами; Потом под юными древами, Где Дружбы лик священный был, Любви алтарь соорудил.

Свершился год — с лучом Авроры Опять пришел он на утес, И светлые сияли взоры Святым спокойствием небес. „Хвала вам, боги; вашей властью Узнал в любви и в дружбе я Все наслажденья бытия; Но вы открыли путь ко счастью. Проклятье дерзостным хулам, Произнесенным в исступленье! Наш в мире путь — одно мгновенье, Но можем быть равны богам“. И он воздвиг на бреге храм, Где все пленяло простотою: Столбы, обитые корою, Помост из дерна и цветов, И скромный из соломы кров, Под той же дружественной сенью, Где был алтарь сооружен... И на простом фронтоне он Изобразил: Благотворенью.

Надпись на картинке, изображающей три радости и подаренной Е. И. П.

Прими сей дар. Три радости небесны Здесь для тебя изобразила я: Одним простым душам они известны — И знает их, мой друг, душа твоя! Ах! если б та, которой лик священной Начертан здесь рукою дерзновенной, Исполнила обет души моей — Тебе б не знать на свете черных дней! Но для чего ж к любви ее сомненье? Она — благим заступница и щит! Отринет ли столь правое моленье! О, нет! она твой путь благословит.

Авдотья, напишите, Каков ваш Петрухан, И Маша, и Иван! Люблю их — не взыщите! Люблю от всей души! Ведь, право, хороши! Скажу вам без притворства, Не ради стихотворства, Вы счастливая мать! Они ж, ни дать ни взять, Как милые амуры, И Ваня белокурый, И Петя петушок, И Машенька дружок, Смеющаяся радость!.. Что в мире лучше их? В кругу детей таких — И жизнь не жизнь, а сладость.

О Негр, чернилами расписанный Натурой, На коем виден лак искусств; Из-под экватора пролезший к нам фигурой, Лица чудесного дивишь архитектурой, Ты винегрет ролей и чувств; Вдруг мамкой, цесарем... и се-карикатурой! Но дело не об том, Со всем твоим уменьем и умом, Ты можешь сделаться великою скотиной, То есть большим скотом, Когда не подаришь друзей безделкой — днем, И не останешься у нас сегодня с Ниной.

Плещук! Не вдруг Оставь Друзей! Ей! Ей! Поправь Свой план! Надень Кафтан; Брось лень, Побрей Себя; Друзей Любя, Им ты Вещай: „Скоты! Вам рай, Где я! Одна Моя Жена, Да рой Святой Плещат — Ребят, Каких Других Здесь нет, Как нет Мне вас, Друзей, Подчас Милей! И так, Чудак Плещук, Ваш друг, У вас, Скотов, Не час Готов, Но шесть И шесть Часов Провесть!“

Едва она узрела свет, Уж ей печаль знакома стала; Веселье — спутник детских лет — А ей судьба в нем отказала. В семье томилась сиротой; Ее грядущее страшило... Но Провидение хранило Младенца тайною рукой.

О Ты, святое Провиденье! В твоем владенье нет сирот! Боязнь и ропот — заблужденье; Всегда к добру Твой путь ведет.

Среди неистовых врагов Сиротка матерью забыта; Сгорел ее родимый кров, И ей невинность не защита; Но бедный с нищенской клюкой Ей Богом послан во спасенье... На крае бездны Провиденье Сдружило слабость с нищетой!

О Промысл, спутник невидимый И сиротства и нищеты, Сколь часто путь непостижимый К спасенью избираешь Ты!

И породнившися судьбой, Сиротка и старик убогой, Без трепета, рука с рукой, Пошли погибельной дорогой: Дорога бедных привела В гостеприимную обитель... Им был Всевышний предводитель; Их Милость в пристани ждала.

О Ты, святое Провиденье! Сколь нам Твой безопасен след! Творишь из гибели спасенье; Ведешь к добру стезею бед.

Играй, дитя, гроза прошла; Ужасный гром ударил мимо; Тебя мать добрая нашла На место матери родимой: Дорога жизни пред тобой Цветами счастия покрыта... Молись же, чтоб Творец защита Был той, кто здесь хранитель твой.

Услышь младенца, Провиденье, Прими ее под щит любви: Она чужих детей спасенье — Ее детей благослови.

Справься, справься, мой голубчик, Ты в который день был купчик Тех лугов, Что судьба тебе судила, Что продал тебе Гаврила, Сын Петров! И скажи ты эскулапу, Что по всем углам, по шкапу Я искал Им потерянного тома; Знать, он был забыт им дома Иль пропал.

Ты унываешь о днях, невозвратно протекших, Горестной мыслью, тоской безнадежной их призывая, — Будь настоящее твой утешительный гений! Веря ему, свой день проводи безмятежно! Легким полетом несутся дни быстрые жизни! Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей, Только увидим достойную цель пред очами — Все уж для нас и прошло, как мечта сновиденья, Призрак фантазии, то представляющей взору Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины; То пролетающей в мрачной одежде печали Дикую степь, леса и ужасные бездны. Следуй же мудрым! всегда неизменный душою, Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем То отвергать, что нам предлагает минута!

1. Друзья! я восемьсот, Увы! тринадесятый Весельем не богатый И старый очень год! Двенадцать бьет часов, Отец Сатурн грозится! Знать, с вами мне проститься! Вам мой отчет готов.

2. А брат наследник мой Четырнадцатый родом Утешит вас приходом; Он щедрою рукой Все то вам возвратит, Что было взято мной, Здоровье с тишиной И мир вам подарит.

3. Веселый есть приют Близ Болховской дороги, Там вас Пенаты боги С дарами счастья ждут. Там саженки и сад, Дом старый с мезониной, И негр Плещеев с Ниной, И близко Болхов град.

4. Под липою весной, Зимой подле печи, Вам Жучка в епанчи Петь будет век живой; И будет Суринам — Убежище веселья, Меж дела и безделья Промчатся годы там.

5. Лишь в этот Суринам Вы ступите ногою, Подписанный судьбою Контракт отдастся вам: „Всегда веселью быть, Считать дни за мгновенья, Прошедшие ж мученья Навеки позабыть“.

6. И вот вам братец мой, Его вам представляю, Ему свершить вверяю Предсказанное мной! В час добрый, милый брат! Простимся, до свиданья! Ты с чашей упованья Вперед, а я назад.

7. Друзья, я восемьсот Четыренадесятый, Надеждою богатый И новым счастьем год. От брата получил Простые завещанья, Он ваши мне желанья Исполнить поручил.

В знак того, что предсказаньем Ложным вам я не польстил, Вашим сладким воздаяньем В самый этот будет час Вдохновенная котлетка И яичница-краса, И с начинкою наседка, И маркизша-колбаса.

С ними барин-поросенок, Кулебяки, пирожки, И с горчицею утенок, И Жуковского стишки, И Плещеева куплеты, И Воейкова гудок Проскрипит вам многи леты, Как под розгою щенок.

Я сам, мой друг, не понимаю, Как можно редко так писать К друзьям, которых обожаю, Которым все бы рад отдать!.. Подруга детских лет, с тобою Бываю сердцем завсегда И говорить люблю мечтою... Но говорить пером — беда! День почтовой есть день мученья! Для моего воображенья Враги — чернильница с пером! Сидеть согнувшись за столом И, чтоб открыть души движенья, Перо в чернила помакать, Написанное ж засыпать Скорей песком для сбереженья — Все это, признаюсь, мне ад! Что ясно выражает взгляд Иль голоса простые звуки, То на бумаге, невпопад, Для услаждения разлуки, Должны в определенный день Мы выражать пером!.. А лень, А мрачное расположенье, А сердца тяжкое стесненье Всегда ль дают свободу нам То мертвым поверять строкам, Что в глубине души таится? Неволи мысль моя страшится: Я автор — но писать ленив! Зато всегда, всегда болтлив, Когда твои воображаю Столь драгоценные черты, И сам себе изображаю, Сколь нежно мной любима ты! Всегда, всегда разгорячаешь Ты пламенной своей душой И сердце и рассудок мой! О, сколь ты даром обладаешь Быть милой для твоих друзей! Когда письмо твое читаю, Себя я лучшим ощущаю, Довольней участью своей, И будущих картина дней Передо мной животворится, И хоть на миг единый мнится, Что в жизни все имею я: Любовь друзей — судьба моя. Храни, о друг мой неизменный, Сей для меня залог священный! Пиши — когда же долго нет Письма от твоего поэта, Все верь, что друг тебе поэт, — И жди с терпением ответа!

Земным сопутникам, друзьям! Храни Творец союз наш милый! Пошли единый жребий нам И неразлучность до могилы. Полней стаканы! пейте в лад За дружество святое! Избранный друг, по сердцу брат! Живем друзьями вдвое!

Ami, ton retour parmi nous Du six prouve encore l’influence. Ce jour, qui fût heureux pour tous, Devait bien finir ton absence. Buvons, buvons! que notre ami Partage notre ivresse; Tous les jours passés avec lui Sont des six pour notre tendresse.

Любви фиал! — В душе питать Союз священный и единый! Что б ни было, не изменять, Любить и вопреки судьбины! В единой видеть жребий свой; Все жизни упованья, Все, все на жертву для одной, Все блага и желанья.

Contre le sort trop animé Banissons l’injuste colère! Nous aimons, nous sommes aimés! Enfants! bénissons notre père. L’amitié pour tous les humains Brille comme l’aurore, Partage même les chagrins — N’est ce pas un bonheur encore!

Кто б ни был ты — зефир, певец иль чародей! Когда ей сыном быть лишь тот имеет право, Кто первою своей И радостью и славой Считает тишину ее священных дней; В ком каждое души движенье Любовью к ней освящено, И для кого надежд милейших исполненье В ее желании одном заключено; Кто ценит счастье жить, но с нею, И презрит счастие — один: То право на сие названье я имею! Ты не ошибся: я ей сын.

Сын Эскулапа, Фебов внук, По платью враг, по сердцу друг, Тебе нескладными стихами Я должен то изобразить, Что ты умел в нас поселить Пилюлями и порошками, И хиной и исландским мхом, И добрым сердцем и умом. Сперва судьбе благодаренье За то, что в области зимы Ты от простудныя чумы Столь чудное приял спасенье. Мой друг, ее незримый перст, Тебя чрез столько сотен верст Меж ратниками, казаками, Сперва в Рязань, потом в Орел, Потом и к дружбе в Чернь привел, Потом и познакомил с нами. Могу сказать тебе в стихах; Что дар приятным быть имеешь, Что сердцем добр, как на словах, И притворяться не умеешь; Что к шахматам имеешь страсть, Хотя играешь очень худо; Что для тебя совсем не чудо, Зажмурясь, в шар шаром попасть! Что пишешь умные ответы, И что всегда твои портреты Похожи, только не на тех, Кто был твоим оригиналом; Что ты с друзьями любишь смех И не боишься за бокалом Пред ними сердце расстегнуть; Что, выбрав в свете верный путь, Идешь за счастьем осторожно, И, чтоб себя не обмануть, Судьбу о том, что невозможно, Пренебрегаешь умолять; Готов назначенное взять, К отнятому ж храня презренье, Благословляешь Провиденье!.. И прочее... В стихах писать Об этом я — хоть и без склада, Согласен: Муза будет рада! Но как могу изобразить Души растроганные чувство, Смотря, как дружбу и искусство Спешишь на благо посвятить Тех, кто и жизни мне милее? Здесь чувство языка сильнее, И сердце не находит слов! Для той печали нет стихов, В которой вяну я душою, Смотря, как страждут предо мною Все те, кем мой украшен свет! И в час — когда без утешенья, Бессильный зритель их мученья, Творю напрасный я обет, Чтоб Провидение прияло В залог всю жизнь мою за них, Иль мне, как милость, ниспослало И скорби и недуги их; Когда я бытием скучаю, И рад бы нить его порвать, И дни грядущего считаю, Страшася смертью опоздать... Как выразить то восхищенье, Когда, воскреснувший душой, Внимаю сладку весть: спасенье! Нам приносимую тобой? Когда одним небесным словом — О, слова радостнее нет! — Мне жизнь даешь, и вялый свет Являешь мне во цвете новом! О, сколь ничтожен здесь поэт С своими бедными стихами!.. Мой друг, бросаю лиру в прах! Сравнится ль что в моих стихах С нежнейшей матери слезами?..

Прелестный день, не обмани! Тебя встречаю я с волненьем. О, если б жизни приношеньем Я сделать мог, чтоб оны дни, Летящи следом за тобою, Ей все с собою принесли!.. Мой друг, кто был любим судьбою Тебя достойней на земли?

Дразни меня, друг милый Саша! И я готов тебя дразнить, В искусстве сладостном с тобой счастливым быть И так дразнясь пускай и жизнь промчится наша!

Пришли Воейкова посланье, Хочу ответ писать! За песнь волшебную Орфея в воздаянье Хочу вороной прокричать.

Хвала, Воейков! крот, сады Делилевы изрывший. И царскосельские пруды Стихами затопивший! Пред ним, за ним свистят свистки И воет горько муза. Он бодр! Виргилия в толчки! Пинком Делиля в пузо!

Воейков-брат! Ты славно в шахматы играешь; Ты счастье матом называешь, И подлинно ты мат!

Моя вторая мать, друг юношеских лет, На память о любви ее мне подарила, И я, как памятник любви, ее хранила, И вечно сохранить дала себе обет, — И ныне мысль переменяю! Мой друг, она — твоя!... Но что ж, ужели чем обет свой нарушаю? Ты — та же я!

Мой друг, младенец несравненный, Ты хочешь, чтобы твой поэт Стихами написал ответ На письмецо твое, бесценный? Готов! И что же гений мой Воспламенит, как не прелестной, Идущий к сердцу голос твой? Твоей невинности святой Короче таинство известно Восторгом душу наполнять — Чем ухищренному искусству, Которое невнятно чувству, И может только удивлять.

И вот тебе мое посланье! Мой милый вихорь-атаман, Ты знаешь, что поэту дан Талант божественный: предзнанье!.. Но дар сей нужен ли с тобой? Тебя я видел в колыбели; Я зрел, как близ тебя сидели — Слетевший с неба ангел твой И мать, хранитель твой земной; Как сердце матери вверяло Тебя в защиту небесам, Как Провидение внимало Ее мольбе, ее слезам... Какого лучше предсказанья? Верь жизни! Будешь счастлив ты!.. Но я — пророк, и толкованья Хочу искать на те черты, Которые своей рукою Ты по линейкам написал, В которых просто все сказал, Что непорочною душою Свободно было внушено. Мой друг! Я вижу в них одно: Они подобны совершенно Знакомым, милым тем чертам, В которых поверяет нам Все тайны дружбы неизменной Твоя — наш добрый гений — мать! Мой друг! Ее в тебе узнать — Есть верное знаменованье, Что здешней жизни испытанье Ты с чистой совершишь душой, Что вера будет спутник твой, И что небес рукой пристрастной (Дабы верней счастливым быть Или чтоб счастье заменить), Тебе ниспослан: дар любить! Храни сей дар! С ним безопасно Пойдешь дорогою земной! Чувствительность есть откровенье! Оно рассудку вождь прямой, Оно и там зрит наслажденье, Где пред холодною душой Все, как в могиле, исчезает!.. Но, друг, болтливый твой пророк Совсем без нужды повторяет Тебе знакомый сей урок! Уж все рука Творца свершила: Она бессмертную печать Тебе на сердце положила, И не властна земная сила Клейма небесного сорвать! Ты будешь добрым неизменно!.. О где вы! Призываю вас, С душой внимавших восхищенной, Когда младенца милый глас, Перерываемый слезами, За мать молился небесам. И был внимаем небесами! Что сердце говорило нам?.. Мой друг! Твоя верна дорога: Уж ты к прекрасному привык! Уже ты знаешь тот язык, Которым сердце славит Бога И небесам передает Свое блаженство и страданье! Мое свершится упованье, И счастие тебя найдет Везде — и вопреки судьбины: Для добрых жребий здесь единый...

Я друг твой! Так ты подписал Свое письмо, младенец милой; С волненьем подпись я читал, И сердце билось с новой силой! Казалось, ангел спутник мой, Принявши образ твой прелестной, Тогда явился предо мной И счастья вестию небесной Меня обрадовал на час!.. Еще, мой милый, неизвестно Тебе, что друг: твой нежный глас За матерью лишь повторяет Все то, что сердце ей внушает, Что так давно знакомо нам! Но будь угодно небесам, Чтобы хоть часть пути земнова, Как друг, прошел с тобою я, Чтоб ты сказал мне: мы друзья! — Всю силу понимая слова!

Когда б родиться в свет и жить Лишь значило: пойти в далекий путь без цели, Искать безвестного, с надеждой не найтить, И от младенческой спокойной колыбели До колыбели гробовой Стремясь за тщетною мечтой, Остановиться вдруг и, взоры обративши, Спросить с унынием: зачем пускался в путь? Потом, забвению свой посох посвятивши, На лоне тишины заснуть, — Тогда бы кто считал за праздник день рожденья? Но жребий мне иной! Мой ангел, мой хранитель, Твой вид приняв, сказал: «Я друг навеки твой!» В сем слове все сказал небесный утешитель. В сем слове цель моя, надежда и венец! Благодарю за жизнь, творец!

Сей памятник о нем мне дорог в день рожденья! Пусть нашу дружбу он теснее укрепит, И нас, до встречи с ним в стране соединенья, Еще блаженных здесь земным блаженством зрит!

Добро пожаловать, певец, Товарищ-друг, хотя и льстец, В смиренную обитель брата; Поставь в мой угол посох свой И умиленною мольбой Почти домашнего Пената. Садись — вот кубок! в честь друзьям! И сладкому воспоминанью, И благотворному свиданью, И нас хранившим небесам! Ты был под знаменами славы; — Ты видел, друг, следы кровавы На Русь нахлынувших врагов, Их казнь и ужас их побега: Ты, строя свой бивак из снега, Себя смиренью научал И, хлеб водою запивая, „Хвала, умеренность златая!“ — С певцом Тибурским восклицал. Ты видел Азии пределы; Ты зрел ордынцев лютых край И лишь обломки обгорелы Там, где стоял Шери-Сарай, Батыя древняя обитель; Задумчивый развалин зритель, Во днях минувших созерцал Ты настоящего картину И в них ужасную судьбину Батыя новых дней читал. В Сарепте зрелище иное: Там братство Христиан простое Бесстрастием ограждено От вредных сердцу заблуждений, От милых сердцу наслаждений. Там вечно то же и одно; Всему свой час: труду, безделью; И легкокрылому веселью Порядок крылья там сковал. Там, видя счастие в покое, Ты все восторги отдавал За нестрадание святое; Ты зрел, как в тишине семей, Хранимы сердцем матерей, Там девы простотой счастливы, А юноши трудолюбивы От бурных спасены страстей Рукой занятия целебной; Ты зрел, как, вшедши в Божий храм, Они смиренно к небесам Возводят взор с мольбой хвалебной И служат сердцем Божеству, Отринув мрак предрассужденья... Что уподобим торжеству, Которым чудо искупленья Они в восторге веры чтут?.. Все тихо... полночь... нет движенья... И в трепете благоговенья Все братья той минуты ждут, Когда им звон-благовеститель Провозгласит: воскрес Спаситель!.. И вдруг... во мгле... средь тишины, Как будто с горней вышины С трубою Ангел-пробудитель, Нисходит глас... алтарь горит, И братья пали на колени, И гимн торжественный гремит, И се, идут в усопших сени, О, сердце трогающий вид! Под тенью тополей, ветвистых Берез, дубов и шелковиц, Между тюльпанов, роз душистых Ряды являются гробниц: Здесь старцев, там детей могила, Там юношей, там дев младых — И Вера подле пепла их Надежды факел воспалила... Идут к возлюбленных гробам С отрадной вестью воскресенья; И все — отверзтый светлый храм, Где, мнится, тайна Искупленья Свершается в сей самый час, Торжественный поющих глас, И братий на гробах лобзанье (Принесших им воспоминанье И жертву умиленных слез), И тихое гробов молчанье, И соприсутственных небес Незримое с землей слиянье — Все живо, полно Божества; И верных братий торжества Свидетели, из тайной сени Исходят дружеские тени, И их преображенный вид На сладку песнь: „Воскрес спаситель!..“ Сердцам „воистину“ гласит, И самый гроб их говорит: Воскреснем! жив наш Искупитель! — И сей оставивши предел, Ты зрел, как Терек в быстром беге Меж виноградников шумел, Где часто, притаясь на бреге, Чеченец иль черкес сидел Под буркой, с гибельным арканом; И вдалеке перед тобой, Одеты голубым туманом, Гора вздымалась над горой, И в сонме их гигант седой, Как туча, Эльборус двуглавой. Ужасною и величавой Там все блистает красотой: Утесов мшистые громады, Бегущи с ревом водопады Во мрак пучин с гранитных скал; Леса, которых сна от века Ни стук секир, ни человека Веселый глас не возмущал, В которых сумрачные сени Еще луч дневный не проник, Где изредка одни олени, Орла послышав грозный крик, Теснясь в толпу, шумят ветвями И козы легкими ногами Перебегают по скалам. Там все является очам Великолепие творенья! Но там — среди уединенья Долин, таящихся в горах, — Гнездятся и балкар, и бах, И абазех, и камукинец, И карбулак, и абазинец, И чечереец, и шапсук; Пищаль, кольчуга, сабля, лук И конь — соратник быстроногий Их и сокровища и боги; Как серны, скачут по горам, Бросают смерть из-за утеса; Или, по топким берегам, В траве высокой, в чаще леса Рассыпавшись, добычи ждут. Скалы свободы их приют; Но дни в аулах их бредут На костылях угрюмой лени; Там жизнь их — сон; стеснясь в кружок И в братский с табаком горшок Вонзивши чубуки, как тени В дыму клубящемся сидят И об убийствах говорят Иль хвалят меткие пищали, Из коих деды их стреляли; Иль сабли на кремнях острят, Готовясь на убийства новы. Ты видел Дона берега; Ты зрел, как он поил шелковы Необозримые луга, Одушевленны табунами; Ты зрел, как тихими водами Меж виноградными садами Он, зеленея, протекал И ясной влагой отражал Брега, покрытые стадами, Ряды стеснившихся стругов И на склонении холмов Донских богатырей станицы; Ты часто слушал, как певицы Родимый прославляют Дон, Спокойствие станиц счастливых, Вождей и коней их ретивых; С смиреньем отдал ты поклон Жилищу вихря-Атамана И из заветного стакана Его здоровье на Цимле Пил, окруженный стариками, И витязи под сединами Соотчичам в чужой земле „Ура!“ кричали за тобою.

Теперь ты случая рукою В обитель брата приведен, С ним вспомнишь призраки златые Невозвратимых тех времен, Когда мы — гости молодые У милой Жизни на пиру — Из полной чаши радость пили И счастье наше! говорили В своем пророческом жару... Мой друг, пророчество прелестно! Когда же сбудется оно? Еще вдали и неизвестно Все то, что нам здесь суждено... А время мчится без возврата, И жизнь-изменница за ним; Один уходим за другим; Друг, оглянись... еще нет брата, Час от часу пустее свет; Пустей дорога перед нами. Но так и быть!.. здесь твой поэт С смиренной Музою, с друзьями В смиренном уголке живет И у моря погоды ждет. И ты, мой друг, чтобы мечтою Грядущее развеселить, Спешишь волшебных струн игрою В нем спящий гений пробудить; И очарованный тобою, Как за прозрачной пеленою, Я вижу древни чудеса: Вот наше солнышко-краса Владимир-Князь с богатырями; Вот Днепр кипит между скалами; Вот златоверхий Киев град; И бусурманов тьмы, как пруги, Вокруг зубчатых стен кипят; Сверкают шлемы и кольчуги; От кликов, топота коней, От стука палиц, свиста пращей Далеко слышен гул дрожащий; Вот, дивной облечен броней, Добрыня, богатырь могучий, И конь его Златокопыт; Чрез степи и леса дремучи Не скачет витязь, а летит, Громя Зилантов, и Полканов, И ведьм, и чуд, и великанов; И втайне девица-краса За дальни степи и леса Вослед ему летит душою; Склоняся на руку главою, На путь из терема глядит И так в раздумье говорит: „О ветер, ветер! что ты вьешься? Ты не от милого несешься, Ты не принес веселья мне; Играй с касаткой в вышине, По поднебесью с облаками, По синю морю с кораблями — Стрелу пернатую отвей От друга-радости моей“. Краса-девица ноет, плачет; А друг по долам, холмам скачет, Летя за тридевять земель; Ему сыра земля постель; Возглавье щит; ночлег дубрава; Там бьется с Бабою-Ягой; Там из ручья с живой водой, Под стражей змея шестиглава, Кувшином черпает златым; Там машет дубом перед ним Косматый людоед Дубыня; Там заслоняет путь Горыня; И вот внезапно занесен В жилище чародеев он; Пред ним чернеет лес ужасный. Сияет блеск вдали прекрасный; Чем ближе он — тем дале свет; То тяжкий филина полет, То вранов раздается рокот; То слышится русалки хохот; То вдруг из-за седого пня Выходит леший козлоногий; И вдруг стоят пред ним чертоги, Как будто слиты из огня — Дворец волшебный царь-девицы; Красою белые колпицы, Двенадцать дев к нему идут И песнь приветствия поют; И он... Но что? куда мечтами Я залетел тебе вослед — Ты чародей, а не поэт; Ты всемогущими струнами Мой падший гений оживил... И кто, скажи мне, научил Тебя предречь осмью стихами В сей книге с белыми листами Весь сокровенный жребий мой? Признаться ли?.. Смотрю с тоской, С волнением непобедимым На белые сии листы, И мнится, перстом невидимым Свои невидимы черты На них Судьба уж написала. Что б ни было... сей дар тебе Отныне дружба завещала; Она твоя... молись Судьбе, Чтоб в ней наполнились страницы. Когда, мой друг, тебе я сам Ее в веселый час подам И ты прочтешь в ней небылицы, За быль рассказанные мной, То знай, что счастлив жребий мой, Что под надзором Провиденья, Питаясь жизнью в тишине, Вблизи всего, что мило мне, Я на крылах воображенья, Веселый здесь, в тот мир летал И что меня не покидал Мой верный Ангел вдохновенья... Но, друг, быть может... как узнать?.. Она останется пустая, И некогда рука чужая Тебе должна ее отдать В святой залог воспоминанья, Увы! и в знак, что в жизни сей Милейшие души моей Не совершилися желанья. Прими ее... и пожалей.

‎1. Какая разница, или разнота, т. е. разность?

‎Светлана — ангел красоты ‎Тут я не вижу разноты! ‎Светлана — безобразность Тут всё — и разница, и разнота, и разность!

Милый друг, позволите ли вы мне сказать вам: раздуй вас горой! ‎Vous me confusionez, душа моя, между друзьями на что комплименты?

‎2. Без друга и без милой можно ли бродить и долго ли пробродишь?

Бреди — пока есть ноги! Но долго ль — как сказать? Тогда лишь можно не устать,

Когда нам цель видна с дороги.

‎3. Отчего желаем для себя, а ищем разделить?

‎Губительного я ‎Не будет, не было на свете хуже слова! ‎Мне жизнь мила моя ‎Лишь тем, что может здесь быть жизнию другова.

‎4. Радость иль кручину?

Радость за кручиной вслед, Как за тенью ясный свет.

‎5. Скоро ли вырос вопрос?

Сперва он веди был кривой, Потом к нему прилипнул он! Потом на двух ногах покой. Потом и рцы, и снова он; Потом сутулистое слово, Потом брюхатый ер! И стал для сплетниц он курьер: Нескоро, да здорово!

‎6. Нет, вот видите ли, ежели бы, то есть, например, впрочем, буде, однако, ну вот! Вить а? Что? Как? Где? Ба, ба, ба?

‎О друг! Могу ли отвечать! ‎Сей кортик пламенный косится на кастрюлю! ‎И хочет поп свинью в кокошник наряжать! ‎И нос мой стал похож на пудовую дулю!

‎7. Всё так ли, как в старину?

‎Всё так и навсегда! Что лучше старины! ‎Когда б я мог войти в разбор с судьбою, ‎Сказал бы: новое перед тобою, ‎Но чтоб грядущее мне было стариною!

‎8. Идет котик по межке, идет котик по ложке, идет котик по дорожке, прыгнул котик в окошко, зачем он прыгнул в окошко?

Котик лысый, котик бедный! Для чего прыгнул в окно; На окне был тазик медный, Тазик, глиняное дно! А на тазике Матрешка! За Матрешкою кулик. В кулике яиц лукошко И утёсистый парик.

‎9. Надеешься ли ты на авось, или брось?

‎Когда обманет нас прелестница авось, ‎Тогда останется одно нам в утешенье: ‎Сказать: всему забвенье! ‎Всё брось.

‎10. На что было город городить?

А на что было город городить? Чтобы горю к нам дорогу затворить, Чтобы горе к нам дороги не нашло,

Чтоб от нас веселье не ушло.

‎11. С чем сравнить гремушку?

‎Гремушку можем мы с надеждою сравнить; ‎Дитя гремушкою играет ‎И, что вокруг него, того не замечает! ‎Так можем мы, когда надежда нас пленяет, ‎Всё настоящее забыть.

‎12. Для чего Сократ был не длинноносый?

‎Сократ был длиннонос, осмелюсь вам сказать! ‎Но длинный нос его имел премного дела: ‎Он мудрость стал клевать! ‎А мудрость нос отъела!

‎[13]. У Жуковского к Максиму страсть, или просто милая привязанность?

‎Страсть и ах! неизлечима! ‎И такая это страсть, ‎Что Жуковскому напасть ‎Уж приходит от Максима!

Лягушке вздумалось: сем сделаюсь с быка, Хотя и лопну я — да мысль-то велика!

О друг мой! жизнь крылатый час! Мы радость ловим здесь украдкой! Нет прочных благ в сей жизни гадкой; Настал в Саратов ехать час.

Что делаешь, Сандрок? Кружишь ли, как сверчок, По стульям, по окошкам? Стрижешь ли морды кошкам? Рисуешь ли усы, Крючки и колбасы На Вицмановой роже? Иль чертиков в рогоже Сажаешь на носы? Иль мух сажаешь в банки, Иль проповедь с лежанки Бутылкам, сундукам, И рыжим парикам, И разным женихам Рассказываешь с жаром? Иль рожами смешишь И споришь с самоваром И чайники казнишь? Ты милое творенье; Ты взглядом обратишь И горе в восхищенье; С тобой явилась в свет Веселость, бог крылатый; Она твой провожатый, При ней несчастья нет.

Nei giorni tuoi, felici Ricordati di me![*]

В день счастья вспомнить о тебе — На что такое, друг, желанье? На что нам поверять судьбе Священное воспоминанье? Когда б любовь к тебе моя Моим лишь счастьем измерялась И им лишь в сердце оживлялась, — Сколь беден ею был бы я! Нет, нет, мой брат, мой друг-хранитель; Воспоминанием иным Плачу тебе; я вечно с ним; Оно мой верный утешитель! Во дни печали ты со мной; И, ободряемый тобой, Еще я жизнь не презираю; О, что бы ни было, — я знаю, Где мне прибежище обресть, Куда любовь свою принесть, И где любовь не изменится, И где нежнейшее хранится Участие в судьбе моей. Дождусь иль пет счастливых дней — О том, мой милый друг, ни слова; Каким бы я ни шел путем — Все ты мне спутником-вождем; Со мной до камня гробового, Не изменяяся, иди; Одна мольба: не упреди!

По кочкам, колеям, Преследуем суровым Морозом, с Дербичовым Я полетел к друзьям; Кони меня крылаты Безвредно донесли; Встречать меня пришли В передней Плещеняты, Их мать и Букильон. А сам Плещук копченой, Быв страшно рассержен Моей, друзья, изменой, Ко мне не выходил И с доктором долбил В столовой шаропехом Шары как на убой! Вы спросите со смехом, Какой привлек виной От негра я презренье? Причиною тому К обеду неявленье. Однако моему Он все был рад приезду! Пускай не выбегал Он с моськами к подъезду! Но, верно, прошептал Сквозь губы раз десяток Он песню плещеняток: „Тем лучше! как я рад!..“ Почто?.. зовут обедать! Ах! голод мне не сват!.. Как быть! Извольте ж ведать, Что я во всякий час При вас моей душою, И жертвовать собою И всем готов за вас! Сказал хоть не прекрасно — Да коротко и ясно. (Приписка).А Светлана? Ох хороша!

Я собирался к вам Лететь с моим почтеньем И с нежным поздравленьем, Но вздумалось судьбам Расчет мой переправить, И я друзей поздравить Заочно принужден! Печален сей закон! Но как же то случилось, Что и во сне не снилось! Вот так. Был ясный день! Прогнавши сон и лень, По просьбе Плещепупа, Без кенег, без тулупа, Пошел я чинно в сад! Ходили мы, ходили, Да ноги замочили! Когда ж пришли назад, А лихорадка с нами! И ну стучать зубами. Желанный Плещепуп В набойчатом тюрбане, Под дюжиною шуб В гостиной на диване Кобенился, кряхтел, И мерзнул, и потел; А я как будто с бою, С двуярусной щекою, С хандрою в голове На штофных креслах жался И тем уподоблялся Трофимовне сове. — Товарищ мой все болен! А я хоть и уволен От щелканья зубов, Но в лапах у Лефорта, Не доктора, а черта, Сушителя кишков, Злодея поваров! Когда б его послушать, То кухню б на запор! Он не охотник кушать И Бог его запор. Зато уж наша Нина На голос казачка Поет исподтишка: „О рожа! О скотина! Копченый сатана!“ Не диво! ведь она Желудку не злодейка! В руках ее индейка И два-три пирога Исчезнут в два мига! Приятно ль ей поститься! Но я чем виноват! И можно ль не взбеситься? Злодеи говорят, Что будто очень худо Дарить друзей простудой (Своей, а не чужой), Что будто в грязь, по стуже Поеду я домой; Что, притаившись в луже, С бутылкой хины ждет Меня сестра припадка Злодейка лихорадка! О милые друзья! Итак невольно я Сей день для нас бесценный Не с вами проведу! Но мыслями найду Я к милым путь открытой! Для мыслей хины нет! И важный факультет С своей пузырной свитой Не властен удержать Их быстрое стремленье...

Был-жил в свете Букильон И поэт Жуковский! Букильону снился сон Про пожар Московский! Видел также он во сне, Что Профессор на коне Ехал по Покровской. Ай, жги! Ехал по Покровской. О ужасный! грозный сон! Знать перед кручиной! Вот проснулся Букильон, Чистит зубы хиной! Пробудился и поэт, И смиренно он одет В свой тулуп овчинной! Ай, жги! В свой тулуп овчинной!

РЕЧИТАТИВ И важно к Тихону воскликнул Букильон: Будь Тихон спереди! Будь наш посланник сзади! Спроси, отдав поклон: Прошел ли пароксизм, пришел ли пот и сон? И возвратися Бога ради!

АРИЯ (Oui noir, mais pas si diable) И Тихон возвратился: „Больной, оставя лесть, Почти совсем взбесился! То на печь хочет лезть! То спальню ложкой месть! То просит: дайте съесть Прикащика с начинкой! То быть желает свинкой С серебряною спинкой! То квохчет, сняв кафтан: Степан! Степан! Несносный, (bis) барабан!“

АРИЯ (Triste raison) Увы! Увы! сбылося сновиденье! О Тихон, дай скорее сапоги! Скотина, дай нам трубки в утешенье! Скорей!.. о рок!.. за кофеем беги!

РЕЧИТАТИВ Но что, Тераль, что нам твой вид вещает! Как тени гробовой его ужасен лик! Над ним на потолке сияет Комета грозная, пылающий голик! Какие перед ним горе несутся духи! Увы! две шпанские, как две перины, мухи И сальный докторский парик Верхом на огненной клистирной трубке, И Гиппократ в воздушном полушубке!

АРИЯ (Дубрава шумит) „Monsieur Bouquillon!“ „Aimable Жуковский!“ Наш лекарь заморский... Ах! бесится он!

Сидит пригорюнясь и вяжет чулки! То сам себе на нос задумчиво плюет! То к сердцу жеманно прижав башмаки, Ползёт на карачках и томно кукует!“

АРИЯ (Кассандра) И слова ещё звучали... Взбеленился Букильон! Двери страшно застучали, Лишь дверями стукнул он! Побежал... но возвратился... О, насмешка сатаны! Так он в страхе торопился, Что забыл свои штаны! Одеваться! Новы муки! Вот внезапный страх каков! Вместо ног он всунул руки! Вышел капор из штанов! Машут девки голиками! Лают моськи по углам! И Визар, всплеснув руками, Удивляется штанам!

РЕЧИТАТИВ И побежал во мраке коридора В тафтяном шлафроке рысистый Букильон! Уж мимо сени той промчался быстро он, Где сундуки, тюфяк и некий тайный трон, На коем прения поноса и запора Без апелляции решает Афендрон! Летит... уже театр оставил за собою! Уж отпер роковую дверь, На коей белый кит, морской огромный зверь Написан был искусною рукою! Вошёл и что же видит он, Наш добрый Букильон.

АРИЯ (Минутная краса полей) В картузе Форт, краса людей, Унылый доктор одинокой, Лишенный прелести своей Рукою колики жестокой!

Увы! нам тот же дан удел! Всех рок запором угнетает! Тут, скорчась, юный Фор кряхтел! Степан Максимыч там страдает!

РЕЧИТАТИВ И Букильон, едва несчастного узрел, Запел!

АРИЯ (Сей друг и пр.) Сей друг, кого запор вовек не побеждал! Увы! надев картуз, сей друг воскуковал! Кукушки, кукушки, кукуйте со мной! Царь горькия хины кряхтит предо мной! И дымом табачным уже он не дышит И ссоры Визара с Бароном не слышит! В картузе горячка его нагнала! И с кашею ложка в зубах замерла! И сном он спокойным заснул над Левеком И сделался тако больным человеком!

РЕЧИТАТИВ И грянул хохот вдруг с двенадцати сторон: Вздрогнул смятенный Букильон, И видит: личико, одетое картузом, Которое ему казалося арбузом, Как роза расцвело, И на картузе вдруг незримыми руками Пришпилился ярлык с волшебными словами: Апреля первое число!

АРИЯ (Светлана) Что же? что ужасный сон! Много снится вздора! Фор здоров! Избавлен он Всякого запора! Тот же нос, и на глазах Те ж густые брови! Так же точно и в щеках Нет ни капли крови! А копченый Плещепуп Так же весел и не глуп! Те ж и все конфеты! К черту ж хину! Прочь халат! Рюмки в руки! Пейте в лад! Пойте: Многи леты!

Мое postscriptum, брат Дашков! Нельзя ли усмирить певцов Твоею прозою целебной И заглянуть с твоим пером В Парнасский сумасшедший дом? Какой-то, слышу, дух враждебной Поэтов так перемутил, Что Феб, озлясь, их заключил В бедлам. Теперь за нумерами Опутанные кандалами, Обритые, табак жуют. И все, как умные, поют. Смотри, о горе! вот в чулане Сидит наш друг, певец во стане, И горькую микстуру пьет И ей в бесовском исступленье: „Хвала, Микстура“ — вопиет. Вот наш Воейков в заточенье, Наш стихотворец-готтентот За то, что силой русска слога Преобратил, забывши Бога, Сады Делиля в огород И на Вергилия грозился Напасть с гекзаметром врасплох! Три сотни б насчитать я мог! Но видишь сам, я очутился В конце страницы и письма!.. Войди! Здесь стихотворцев тьма: В чулане каждый, с каждым лира! Что здесь услышишь, запиши, И будет добрая сатира — Мы посмеемся от души!

Нет, право, мочи нет, Какой стал ныне свет! Быть светупреставленью, По щучьему веленью, По моему прошенью!.. Нет! полно жить в Черни! Здесь каверзы одни! Не думай, друг мой Маша, Искать в Черни друзей; Для пользы, знай, твоей И грешневая каша Тебя сто раз милей. Желаешь ты примера! Спроси у землемера — Он прям и скажет да! А Феотраст докажет, Что пьяный никогда Неистины не скажет!.. Давно Сократ сказал: Счастлив, кому послал Создатель в жизни друга, Подобного тебе! Тот, верно, мил судьбе, И радость с ним подруга! Но Нина шепчет мне: „Читать довольно скушно!“ И очень равнодушно У моськи на спине Изволит по преданью Искать проворных блох! Кто не воскликнет ох! Как можно блох исканью Тебя не предпочесть! Когда, оставя лесть, Мой друг, перед тобою Покажется блохою И все, что в мире есть, И мило, и прекрасно! И так, мой друг, напрасно От Нины дружбы ждать! Будь моськой или маком Или печеным раком, И будет обожать... Но можно ли желать Такого превращенья! Прелестнейшего свет Лишился б украшенья! Другой в нем Маши нет!

Мой друг утешительный! Тогда лишь покинь меня, Когда из души моей Луч жизни скроется! Тогда лишь простись со мной! Источник великого, И веры и радости, И в сердце невинности; Мне силу и мужество, И твердость дающа, Мой ангел — сопутница, И в жизни и в вечности!

Володьковский Барон! Пора из Петрограда. Мне шепчет Аполлон, Что Вам здесь будет рада И добрая жена, И рой детей веселый. Каминная грустна, И в ней осиротелый Нахмурен круглый стол. Итак, за лошадьми! Являйтесь к нам с вестями О том, что в добрый час Случилось там у вас; О том, как победитель У Бельта встречен был; Какой стихотворитель Его в стихах хвалил? Каков собор Казанский, Каков и вахт-парад; Поет ли старец Званский О славе невпопад; И Батюшков-ленивец, Малютка и Герой, В стихах всегда счастливец, Не сделал ли какой Парнасския проказы? Какие вам указы Открыл наш друг Дашков, Чтобы от злой заразы, И ябед, и крючков Вам было избавленье? Что мой Тургенев-брат... Скорей, скорей назад В Володьково! Забвенье Всем жалким суетам! Здесь счастье! Скука там!

Эсхин возвращался к пенатам своим, К брегам благовонным Алфея. Он долго по свету за счастьем бродил — Но счастье, как тень, убегало.

И роскошь, и слава, и Вакх, и Эрот — Лишь сердце они изнурили; Цвет жизни был сорван; увяла душа; В ней скука сменила надежду.

Уж взорам его тихоструйный Алфей В цветущих брегах открывался; Пред ним оживились минувшие дни, Давно улетевшая младость…

Все те ж берега, и поля, и холмы, И то же прекрасное небо; Но где ж озарявшая некогда их Волшебным сияньем Надежда?

Жилища Теонова ищет Эсхин. Теон, при домашних пенатах, В желаниях скромный, без пышных надежд, Остался на бреге Алфея.

Близ места, где в море втекает Алфей, Под сенью олив и платанов, Смиренную хижину видит Эсхин — То было жилище Теона.

С безоблачных солнце сходило небес, И тихое море горело; На хижину сыпался розовый блеск, И мирты окрестны алели.

Из белого мрамора гроб невдали, Обсаженный миртами, зрелся; Душистые розы и гибкий ясмин Ветвями над ним соплетались.

На праге сидел в размышленье Теон, Смотря на багряное море, — Вдруг видит Эсхина и вмиг узнает Сопутника юныя жизни.

«Да благостно взглянет хранитель Зевес На мирный возврат твой к пенатам!» — С блистающим радостью взором Теон Сказал, обнимая Эсхина.

И взгляд на него любопытный вперил — Лицо его скорбно и мрачно. На друга внимательно смотрит Эсхин — Взор друга прискорбен, но ясен.

«Когда я с тобой разлучался, Теон, Надежда сулила мне счастье; Но опыт иное мне в жизни явил: Надежда — лукавый предатель.

Скажи, о Теон, твой задумчивый взгляд Не ту же ль судьбу возвещает? Ужель и тебя посетила печаль При мирных домашних пенатах?»

Теон указал, воздыхая, на гроб… «Эсхин, вот безмолвный свидетель, Что боги для счастья послали нам жизнь — Но с нею печаль неразлучна.

О! нет, не ропщу на Зевесов закон: И жизнь и вселенна прекрасны, Не в радостях быстрых, не в ложных мечтах Я видел земное блаженство.

Что может разрушить в минуту судьба, Эсхин, то на свете не наше; Но сердца нетленные блага: любовь И сладость возвышенных мыслей —

Вот счастье; о друг мой, оно не мечта. Эсхин, я любил и был счастлив; Любовью моя освятилась душа, И жизнь в красоте мне предстала.

При блеске возвышенных мыслей я зрел Яснее великость творенья; Я верил, что путь мой лежит по земле К прекрасной, возвышенной цели.

Увы! я любил… и ее уже нет! Но счастье, вдвоем столь живое, Навеки ль исчезло? И прежние дни Вотще ли столь были прелестны?

О! нет: никогда не погибнет их след; Для сердца прошедшее вечно. Страданье в разлуке есть та же любовь; Над сердцем утрата бессильна.

И скорбь о погибшем не есть ли, Эсхин, Обет неизменной надежды: Что где-то в знакомой, но тайной стране Погибшее нам возвратится?

Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг, Уже одиноким не будет… Ax! свет, где она предо мною цвела, — Он тот же: все ею он полон.

По той же дороге стремлюся один И к той же возвышенной цели, К которой так бодро стремился вдвоем — Сих уз не разрушит могила.

Сей мыслью высокой украшена жизнь; Я взором смотрю благодарным На землю, где столько рассыпано благ, На полное славы творенье.

Спокойно смотрю я с земли рубежа На сторону лучшия жизни; Сей сладкой надеждою мир озарен, Как небо сияньем Авроры.

С сей сладкой надеждой я выше судьбы, И жизнь мне земная священна; При мысли великой, что я человек, Всегда возвышаюсь душою.

А этот безмолвный, таинственный гроб… О друг мой, он верный свидетель, Что лучшее в жизни еще впереди, Что верно желанное будет;

Сей гроб затворенная к счастию дверь; Отворится… жду и надеюсь! За ним ожидает сопутник меня, На миг мне явившийся в жизни.

О друг мой, искав изменяющих благ, Искав наслаждений минутных, Ты верные блага утратил свои — Ты жизнь презирать научился.

С сим гибельным чувством ужасен и свет; Дай руку: близ верного друга С природой и жизнью опять примирись; О! верь мне, прекрасна вселенна.

Все небо нам дало, мой друг, с бытием: Все в жизни к великому средство; И горесть и радость — все к цели одной: Хвала жизнедавцу Зевесу!»

Боже! Царя храни! Славному долги дни Дай на земли!

Гордых смирителю, Слабых хранителю, Всех утешителю Все ниспошли!

Перводержавную Русь православную Боже, храни!

Царство ей стройное В силе спокойное! — Все ж недостойное Прочь отжени!

Воинство бранное, Славой избранное, Боже, храни!

Воинам-мстителям, Чести спасителям, Миротворителям — Долгие дни!

Мирных воителей, Правды блюстителей, Боже, храни!

Жизнь их примерную, Нелицемерную, Доблестям верную Ты помяни!

О, Провидение! Благословение Нам ниспошли!

К благу стремление, В счастье смирение, В скорби терпение Дай на земли!

Будь нам заступником, Верным сопутником Нас провожай!

Светлопрелестная, Жизнь наднебесная, Сердцу известная, Сердцу сияй!

Любовь, Надежда и Терпенье: На жизнь порядочный запас. Вперед без страха; в добрый час! За все порука Провиденье.

Блажен, кому Любовь вослед; Она веселье в жизнь вливает И счастья радугу являет На самой грозной туче бед.

Пока заря не воссияла — Бездушен, хладен, тих Мемнон; Заря взошла — и дышит он! И радость в мраморе взыграла!

Таков Любви волшебный свет, Великих чувств животворитель, К делам возвышенным стремитель! Любви нет в сердце — жизни нет!

Надежда с чашею отрады Нам добрый спутник — верь, но знай, Что не земля, а небо рай; Верней быть добрым без награды!

Когда ж Надежда улетит — Взгляни на тихое Терпенье; Оно утехи обольщенье Прямою силой заменит.

Лишь бы, сокровище святое, Доброта сохранилась нам; Достоин будь — а небесам Оставь на волю остальное!

Кто сердца не питал, кто не был восхищен Сей книгой, от небес Евреям вдохновенной! Ее божественным огнем воспламенен, Полночный наш Давид на лире обновленной Пророческую песнь псалтыри пробуждал, — И север дивному певцу рукоплескал. Так, там, где цвел Эдем, на бреге Иордана, На гордых высотах сенистого Ливана Живет восторг; туда, туда спеши, певец; Там мир в младенчестве предстанет пред тобою, И мощный, мыслию сопутствуем одною, В чудесном торжестве творения Творец... И слова дивного прекрасное рожденье, Се первый человек; вкусил минутный сон — Подругу сладкое дарует пробужденье. Уже с невинностью блаженство тратит он. Повержен праведник — о грозный Бог! о мщенье! Потоки хлынули... земли преступной нет; Один, путеводим Предвечного очами, Возносится ковчег над бурными валами, И в нем с Надеждою таится юный свет. Вы, пастыри, вожди племен благословенных, Иаков, Авраам, восторженный мой взгляд Вас любит обретать, могущих и смиренных, В родительских шатрах, среди шумящих стад; Сколь вашей простоты величие пленяет! Сколь на востоке нам ваш славный след сияет!.. Не ты ли, тихий гроб Рахили, предо мной?.. Но сын ее зовет меня ко брегу Нила; Напрасно злобы сеть невинному грозила; Жив Бог — и он спасен. О! сладкие с тобой, Прекрасный юноша, мы слезы проливали. И нет тебя... увы! на чуждых берегах Сыны Израиля в гонении, в цепях Скорбят... но небеса склонились к их печали; Кто ты, спокойное дитя средь шумных волн? Он, он, Евреев щит, их плена разрушитель! Спеши, о дочь царей, спасай чудесный чолн; Да не дерзнет к нему приблизиться губитель — В сей колыбели скрыт Израиля предел. Раздвинься, море... пой, Израиль, искупленье! Синай, не ты ли день завета в страхе зрел? Не на твою ль главу, дрожащую в смятенье, Гремящим облаком Егова низлетел? Скажу ль — и дивный столп в день мрачный, в ночь горящий, И изумленную пустыню от чудес, И солнце, ставшее незапно средь небес, И Руфь, и от руки Самсона храм дрожащий, И деву юную, которая в слезах, Среди младых подруг, на отческих горах, О жизни сетуя, два месяца бродила?.. Но что? рука Судей Израиль утомила; Неблагодарным в казнь, Царей послал Творец; Саул помазан, пал — и пастырю венец; От племени его народов Искупитель; И воину-царю наследник царь-мудрец. Где вы, Левиты? Ждет божественный строитель; Стеклись... о, торжество! храм вечный заложен. Но что? уж десяти во граде нет колен!.. Падите, идолы! Рассыпьтесь в прах, божницы! В блистаньи Илия на небо воспарил!.. Иду под вашу сень, Товия, Рагуил... Се мужи Промысла, Предвечного зеницы; Грядущие лета как прошлые для них — И в час показанный народы исчезают. Увы! Сидон, навек под пеплом ты утих!.. Какие вопли ток Евфрата возмущают? Ты, плакавший в плену, на вражеских брегах, Иуда, ободрись; восходит день спасенья! Смотри: сия рука, разитель преступленья, Тирану пишет казнь, другим тиранам в страх. Сион, восторжествуй свиданье с племенами; Се Эздра, Маккавей с могущими сынами; И се Младенец-Бог Мессия в пеленах.

Скажите, милые сестрицы, Доехали ль, здоровы ль вы? И обгорелыя столицы Сочли ли дымные главы? По Туле много ли гуляли? Все те же ль там — завод, ряды, И все ли там пересчитали Вы наших прежних лет следы? Покрытая пожарным прахом, Москва, разбросанный скелет, Вам душу охладила ль страхом? А в Туле прах минувших лет Не возвратил ли вспоминанья О том, что было в оны дни? Когда нам юность лишь одни Пленительные обещанья Давала на далекий путь, Призвав неопытность в поруку?.. Тогда, подав надежде руку, Не мнили мы, чтоб обмануть Могла сопутница крылата! Но время опыт привело; И многих, многих благ утрата Велит сквозь темное стекло Смотреть на счастие земное, Чтобы сияние живое Его пленительных лучей Нам вовсе глаз не заслепило!.. Друзья, что верно в жизни сей? Что просто, но что сердцу мило, Собрав поближе в малый круг, — (Чтоб взор наш мог окинуть вдруг), Мечты уступим лишь начавшим Идти дорогою земной И жребия не испытавшим! Для них надежды сон златой! А нам будь в пользу пробужденье! И мы, не метя больше вдаль, Терпеньем усладим печаль, Веселью — верой в Провиденье — Неизменяемость дадим! Сей день покоем озлатим, Красою мыслей и желаний И прелестью полезных дел, Чтоб на неведомый предел Сокровище воспоминаний, Прекрасной жизни зрелый плод Нам вынесть из жилища праха И зреть открытый нам без страха Страны обетованной вход.

Что ни пошлет судьба, все пополам! Без робости, дорогою одною, В душе добро и вера к небесам, Идти — тебе вперед, нам за тобою! Лишь вместе бы, лишь только б заодно, Лишь в час один, одна бы нам могила! — Что впрочем здесь ни встретим — все равно! Я в том за всех и руку приложила.

Вчера я долго веселился, Смотря как мотылек Мелькал на солнышке, носился С цветочка на цветок.

И милый цвет его менялся Всечасно предо мной, То алой тенью отливался, То нежной голубой.

Я вслед за ним... но он быстрее Виляет и кружит! И вижу, вдруг, прильнув к лилее, Недвижимый блестит!

Беру... и мой летун вертляной Дрожит в моих руках. Но где же блеск его румяной? Где краски на крылах?

Увы! коснувшись к ним перстами, Я стер их нежный цвет! И мотылек... он все с крылами. Но красоты уж нет!

„Так наслажденье изменяет!“ — Вздохнувши я сказал: „Пока не тронуто — блистает! Дотронься — блеск пропал!“

Закон — на улице натянутый канат, Чтоб останавливать прохожих средь дороги, Иль их сворачивать назад, Или им путать ноги. Но что ж? Напрасный труд! Никто назад нейдёт! Никто и подождать не хочет! Кто ростом мал — тот вниз проскочит, А кто велик — перешагнёт!

Здесь Лакомкин лежит — он вечно жил по моде! Зато и вечно должен был! А заплатил Один лишь долг — природе!..

Дамон покинул свет: На гроб ему два слова: Был хром и ковылял сто лет! Довольно для хромова.

Под камнем сим Бибрис лежит; Он на земле в таком раздоре был с водою, Что нам и из земли кричит: Не плачьте надо мною!

Здесь Буквин-грамотей. Но что ж об нем сказать?; Был сердцем добр; имел смиренные желанья... И чести правила старался наблюдать, Как правила правописанья!

Здесь Никодимову похоронили тушу! К себе он милостив, а к ближнему был строг; Зато, когда отдать он вздумал Богу душу, Его души не принял Бог!

Где всемогущие владыки, Опустошители земли? Их повелительные лики Смирились в гробовой пыли! И мир надменных забывает, И время с их гробов стирает Последний титул их и след, Слова ничтожные: их нет!

„Что так, дружочек, приуныло? Что твой приятный взор угас?“ Так наслажденье говорило Желанью в добрый час.

„Приди! Поделимся напастью! Приди — я друг давнишний твой! Я покажу дорогу к счастью И помирю с судьбой!“

Желанье слезы отирает, И мчится к другу на крылах, И — в ту ж минуту умирает У друга на руках!

Сколь неизбежна власть твоя, Гроза преступников, невинных утешитель, О, совесть! наших дел закон и обвинитель, Свидетель и судья!

То сказано глупцом и признано глупцами, Что будто смерть для нас творит ужасным свет! Пока на свете мы, она еще не с нами; Когда ж пришла она, то нас на свете нет!

Где искренность встречать выходит на крыльцо, И вместе с дружбой угощает, Где все, что говорит лицо, И сердце молча повторяет, Где за большим семейственным столом Сидит веселая свобода, И где, подчас, когда нахмурится погода, Перед блестящим камельком, В непринужденности живого разговора Позволено дойти до спора — Зашедши в уголок такой, Я смело говорю, что я зашел домой!

Ну, как же вздумал ты, дурак, Что я забыл тебя! — о, рожа! Такая мысль весьма похожа На тот кудрявый буерак, Который — или нет!.. — в котором... Иль нет!... ошибся: на котором... Но мы оставим буерак, А лучше, не хитря, докажем, То есть простою прозой скажем, Что сам кругом ты виноват! Что ты писать и сам не хват! Что неписанье и забвенье Так точно то же и одно, Как горький уксус и вино, Как вонь и сладкое куренье... И как же мне тебя забыть? Ты не боишься белой книги! Итак, оставь свои интриги! И не изволь меня рядить В шуты пред дружбою священной! Скажу тебе, что я один, То есть, что я уединенно И не для собственных причин Живу в соседстве от Белева Под покровительством Гринева; То есть, что мне своих детей Моя хозяйка поручила И их не оставлять просила, И что честное слово ей Я дал, и верно исполняю, А без того бы, друг мой, знай, Давно бы был я уж в Черни! Мои уединенны дни Довольно сладко протекают! Меня и Музы посещают, И Аполлон доволен мной! И под пером моим налой Трещит — и план и мысли есть, И мне осталось лишь присесть Да и писать к Царю посланье! Жди славного, мой милый друг, И не обманет ожиданье! Присыпало все к сердцу вдруг, И наперед я в восхищенье Предчувствую то наслажденье, С каким без лести, в простоте, Я буду говорить стихами О той небесной красоте, Которая в венце пред нами! А ты меня благослови! Но, ради Бога, оживи О Гришином выздоровленье Прекрасной вестию скорей! А то растает вдохновенье! Прости же! Ниночке моей Любовь, и дружба, и почтенье; Прошу отдать их, не деля! А Губареву — киселя!

На этой почте все в стихах, А низкой прозою ни слова. Вот два посланья вам — обнова, Которую для Муз скроил я второпях. Одно из них для вас, а не для света; В нем просто критика, и запросто одета В простой, нестихотворный слог. Другим я отвечать хотел вам на посланья, В надежде заслужить рукоплесканья От всех, кому знаком Парнасский бог. Но вижу, что меня попутала поспешность. В моем послании великая погрешность! Слог правилен и чист, но в этом славы нет! При вас, друзья, писать нечистым слогом стыдно, Но связи в нем не видно, А видно, что спешил поэт! Нет в мыслях полноты и нет соединенья, А кое-где есть повторенья. Но так и быть! „Бедой своей ума мы можем прикупить!“ Так Дмитриев, пророк и вкуса и Парнаса, Сказал давно, И аксиомой быть для нас теперь должно: „Что в час сотворено, то не живет и часа! Лишь то, что писано с трудом, читать легко! Кто хочет вдруг замчаться далеко, Тот в хлопотах умчит и глупость за собою! Спеши не торопясь, но твердою стопою, И ни на шаг вперед, Покуда тем, что есть, не сделался довольным, Пока назад смотреть не смеешь с духом вольным: Иначе от задов переднее умрет Или напишутся одни иносказанья!“ Простите. Ваши же посланья Оставлю у себя, чтобы друзьям прочесть! У вас их список есть. К тому же, Вяземский велит жить осторожно: Он у меня свои стихи безбожно На время выпросив, на вечность удержал; Прислать их обещал, Но все не присылает; Когда ж пришлет, Об этом знает тот, Кто будущее знает.

Милостивые государи, имею честь пребыть вашим покорнейшим слугою. В. Жуковский.

Милостивый государь Василий Львович и ваше сиятельство князь Петр Андреевич!

Вот прямо одолжили, Друзья! вы и меня писать стихи взманили. Посланья ваши — в добрый час сказать, В худой же помолчать — Прекрасные; и вам их Грации внушили. Но вы желаете херов, И я хоть тысячу начеркать их готов, Но только с тем, чтобы в Зоилы И самозванцы-судии Меня не завели мои Перо, бумага и чернилы. Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист; Грамматика тебя угодником считает, И никогда твой вкус не ковыляет. Но, кажется, что ты подчас многоречист, Что стихотворный жар твой мог бы быть живее, А выражения короче и сильнее; Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас Предмет свой забываешь! Твое посланье в том живой пример для нас. В начале ты завистникам пеняешь: „Зоилы жить нам не дают! — Так пишешь ты. — При них немеет дарованье, От их гонения один певцу приют — Молчанье!“ Потом ты говоришь: „И я любил писать; Против нелепости глупцов вооружался; Но гений мой и гнев напрасно истощался: Не мог безумцев я унять! Скорее бо́роды их оды вырастают, И бритву критики лишь только притупляют; Итак, пришлось молчать!“ Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья Должно быть для певца? Гоненье ль зависти? Или иносказанья, Иль оды пачкунов без смысла, без конца?.. Но тут и все погрешности посланья; На нем лишь пятнышко одно, А не пятно. Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен! Конец прекрасен! Воображение мое он так кольнул, Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе, Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре Веселию кричать: ура! и протянул Уж руку, не найду ль волшебного бокала. Но, ах! моя рука поймала Лишь Друга юности и всяких лет! А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!..

Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт, Перед судилище явись с твоим посланьем. Мой друг, твои стихи блистают дарованьем, Как дневный свет. Характер в слоге твой есть точность выраженья, Искусство — простоту с убранством соглашать, Что должно в двух словах, то в двух словах сказать И красками воображенья Простую мысль для чувства рисовать! К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю, Но уверяю, Что Фебова печать на всех твоих стихах! Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах, Ты Рифмина убить способен эпиграммой, Но и высокое тебе не высоко, Воображение с тобою не упрямо, И для тебя летать за ним легко По высотам и по лугам Парнаса. Пиши! тогда скажу точней, какой твой род; Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод, Которая живет не для веков, для часа, Тебе за песенку перелететь дала, А много, много за посланье. Но кстати о посланье, О нем ведь, помнится, вначале речь была. Послание твое — малютка, но прекрасно, И все в нем коротко, да ясно. „У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!“ — Прелестный стих и точно твой. „Язык их — брань; искусство — Пристрастьем заглушать священной правды чувство; А демон зависти — их мрачный Аполлон!“ Вот сила с точностью и скромной простотою! Последний стих — огонь! Над трепетной толпою Глупцов, как метеор, ужасно светит он! Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство Не к смыслу привело, а к рифме вероломство! Скажи, кто этому словцу отец и мать? Известно: девственная вера И буйственный глагол — ломать. Смотри же, ни в одних стихах твоих примера Такой ошибки нет. Вопрос: О ком ты говоришь в посланье? О глупых судиях, которых толкованье Лишь косо потому, что их рассудок кос. Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает, Где на доверенность прекрасныя души Предательством злодей коварный отвечает. Хоть тысячу зоил пасквилей напиши, Не вероломным свет хулителя признает, А злым завистником иль попросту глупцом. Позволь же заклеймить хером Твое мне вероломство. „Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец; Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец; Ты из моих стихов потомство В свои стихи отмежевал, Да в подтверждение из Фебова закона Еще и добрую статейку приискал! Не тронь! иль к самому престолу Аполлона Я с апелляцией пойду И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!“ Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство; Грабитель ты, не я; И ум — правдивый судия Не на твое, а на мое потомство Ему быть рифмой дал приказ, А Феб уж подписал и именной указ. Поверь, я стою не укора, А похвалы. Вот доказательство: „Как волны от скалы, Оно несется вспять!“ — такой стишок умора. А следующий стих, блистательный на взгляд: „Что век зоила — день! век гения — потомство!“ Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд, Есть настоящее рассудка вероломство! Сначала обольстил и мой рассудок он; Но... с нами буди Аполлон! И словом, как глупец надменный, На высоту честей Фортуной вознесенный, Забыв свой низкий род, Дивит других глупцов богатством и чинами, Так точно этот стих-урод Дивит невежество парадными словами; Но мигом может вкус обманщика сразить, Сказав рассудку в подтвержденье: „Нельзя потомству веком быть!“ Но станется и то, что и мое решенье Своим быть по сему Скрепить бог Пинда не решится; Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться: Люблю я этот стих наперекор уму. Еще одно пустое замечанье: „Укрывшихся веков“ — нам укрываться страх Велит; а страха нет в веках. Итак, „укрывшихся“ — в изгнанье; „Не ведает врагов“ — не знает о врагах — Так точность строгая писать повелевает, И Муза точности закон принять должна, Но лучше самого спроси Карамзина: Кого не ведает или о ком не знает, То самой точности точней он должен знать. Вот все, что о твоем посланье, Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать. Чур не пенять на доброе желанье; Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет; При этой критике есть и ответ: Прочти и сделай замечанье. А в заключение обоим вам совет: „Когда завистников свести с ума хотите И вытащить глупцов из тьмы на белый свет — Пишите!“

Друзья, тот стихотворец — горе, В ком без похвал восторга нет. Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет, Не то же ли, что выпить море? Презренью бросим тот венец, Который всем дается светом; Иная слава нам предметом, Иной награды ждет певец. Почто на Фебов дар священный Так безрассудно клеветать? Могу ль поверить, чтоб страдать Певец, от Музы вдохновенный, Был должен боле, чем глупец, Земли бесчувственный жилец, С глухой и вялою душою, Чем добровольной слепотою Убивший все, чем красен свет, Завистник гения и славы? Нет! жалобы твои неправы, Друг Пушкин; счастлив, кто поэт; Его блаженство прямо с неба; Он им не делится с толпой: Его судьи лишь чада Феба; Ему ли с пламенной душой Плоды святого вдохновенья К ногам холодных повергать И на коленах ожидать От недостойных одобренья? Один, среди песков, Мемнон, Седя с возвышенной главою, Молчит — лишь гордою стопою Касается ко праху он; Но лишь денницы появленье Вдали восток воспламенит — В восторге мрамор песнь гласит. Таков поэт, друзья; презренье В пыли таящимся душам! Оставим их попрать стопам, А взоры устремим к востоку. Смотрите: неподвластный року И находя в себе самом Покой, и честь, и наслажденья, Муж праведный прямым путем Идет — и терпит ли гоненья, Избавлен ли от них судьбой — Он сходен там и тут с собой; Он благ без примеси не просит — Нет! в лучший мир он переносит Надежды лучшие свои. Так и поэт, друзья мои; Поэзия есть добродетель; Наш гений лучший нам свидетель. Здесь славы чистой не найдем — На что ж искать? Перенесем Свои надежды в мир потомства... Увы! Димитрия творец Не отличил простых сердец От хитрых, полных вероломства. Зачем он свой сплетать венец Давал завистникам с друзьями? Пусть Дружба нежными перстами Из лавров сей венец свила — B них Зависть терния вплела; И торжествует: растерзали Их иглы славное чело — Простым сердцам смертельно зло: Певец угаснул от печали. Ах! если б мог достигнуть глас Участия и удивленья К душе, не снесшей оскорбленья, И усладить ее на час! Чувствительность его сразила; Чувствительность, которой сила Моины душу создала, Певцу погибелью была. Потомство грозное, отмщенья!.. А нам, друзья, из отдаленья Рассудок опытный велит Смотреть на сцену, где гремит Хвала — гул шумный и невнятный; Подале от толпы судей! Пока мы не смешались с ней, Свобода друг нам благодатный; Мы независимо, в тиши Уютного уединенья, Богаты ясностью души, Поем для Муз, для наслажденья, Для сердца верного друзей; Для нас все оболыценья славы! Рука завистников-судей Душеубийственной отравы В ее сосуд не подольет, И злобы крик к нам не дойдет. Страшись к той славе прикоснуться, Которою прельщает Свет — Обвитый розами скелет; Любуйся издали, поэт, Чтобы вблизи не ужаснуться. Внимай избранным судиям: Их приговор зерцало нам; Их одобренье нам награда, А порицание ограда От убивающия дар Надменной мысли совершенства. Хвала воспламеняет жар; Но нам не в ней искать блаженства — В труде... О благотворный труд, Души печальныя целитель И счастия животворитель! Что пред тобой ничтожный суд Толпы, в решениях пристрастной, И ветреной, и разногласной? И тот же Карамзин, друзья, Разимый злобой, несраженный И сладким лишь трудом блаженный, Для нас пример и судия. Спросите: для одной ли славы Он вопрошает у веков, Как были, как прошли державы, И чадам подвиги отцов На прахе древности являет? Нет! он о славе забывает В минуту славного труда; Он беззаботно ждет суда От современников правдивых, Не замечая и лица Завистников несправедливых. И им не разорвать венца, Который взяло дарованье; Их злоба — им одним страданье. Но пусть и очаруют свет — Собою счастливый поэт, Твори, будь тверд; их зданья ломки; А за тебя дадут ответ Необольстимые потомки.

Извольте, мой полковник, ведать, Что в завтрашний субботний день Я буду лично к вам обедать! Теперь же недосуг. Не лень, А Феб Зевесович мешает. Но буду я не ночевать, А до вечерни поболтать, Да выкурить две трубки, Да подсластить коньяком губки, Да сотню прочитать Кое-каких стишонок, Чтоб мог до утра без просонок Полковник спать!

И я прекрасное имею письмецо От нашей Долбинской Фелицы! Приписывают в нем и две ее сестрицы; Ее же самое в лицо Не прежде середы увидеть уповаю! Итак, одним пораньше днем В володьковский эдем, То есть во вторник, быть с детьми располагаю — Обедать, ночевать, Чтоб в середу обнять Свою летунью всем собором И ей навстречу хором „Благословен грядый!“ сказать. Мои цыпляточки с Натальею-наседкой Благодарят от сердца вас За то, что помните об них, то есть об нас! Своею долбинскою клеткой (Для рифмы клетки здесь) весьма довольны мы! Без всякой суетной чумы Живем да припеваем! Детенки учатся, подчас шалят. А мы их унимаем! Но сами не умней ребят! По крайней мере, я — меж рифмами возиться И над мечтой. Как над задачею, трудиться!.. Но просим извинить; кто вправе похвалиться, Что он мечте не жертвует собой! Все здесь мечта — вся разница в названье! Мечта — веселие, мечта — страданье, Мечта и красота! И всяк мечту зовет, как Дон Кишот принцессу! Но что володьковскую баронессу Я всей душой люблю... вот это не мечта! P. S. Во вторник ввечеру Я буду (если не умру Иль не поссорюсь с Аполлоном) Читать вам погребальным тоном, Как ведьму черт унес, И напугаю вас до слез.

Обещанное исполнять Есть долг священный христианства, И знаю точно я, что вы мне не из чванства Четвероместную карету нынче дать В четверг прошедший обещали. Вот мы за нею к вам и лошадей прислали Она не мне, детеночкам нужна, Чтобы в Володьково безвредо докатиться! Линейка есть у нас; но, знаете, она В мороз и ветер холодна: И дети могут простудиться. К тому же бедная больна: В подагре все колеса И шворень взволдырял! А я известного вам Аполлоса В Белев за лекарем еще не посылал. Четвероместную карету мы имеем; Но сесть в нее никак не смеем! Карета — инвалид! И просится давно, давно уже на покаянье! И вот ее вам описанье: Она имеет вид Как бы лукошка! Кто выглянуть захочет из окошка, Тот верно загремит Главою вниз, горе ногами; Понеже дверцы не крючками, А лычками закреплены! Сквозь древний ветхий верх ее днем солнце проницает, А ночью блеск луны! А в добрый час и дождик поливает. И так, что можете порой Вы ехать в ней и сушей и водой! А козлы? Боже мой! Когда на них Григорий наш трясется, То, кажется, душа в нем с телом расстается! Знать душу грешника за то, что здесь Шалила — Рука Всевышнего в Григорья нарядила, И осужденная должна Трястись на козлах тех, в которых сатана С компанией сидит, до светопреставленья! Я много б мог еще кое-чего сказать, Чтобы живей мою чудиху описать Для вашего воображенья! Как, например, колеса в ней Друг с другом в беспрестанной ссоре, И на заказ визжат! Как странен вид осей! Как вечно клонится она к одной рессоре, И нечувствительна к другой! Короче: на земле кареты нет такой! Но, несмотря на совершенство Ее красот — сажать в нее детей Я не считаю за блаженство! И вас прошу помочь мне в крайности моей! Чтобы унять чудиху эту, Четвероместную пришлите мне карету! Не откажите в том хоть нашим лошадям, Которые вас просят лично! Для вас быть добрыми — обычно, И дело доброе наградой будет вам!

Богиня мудрости на землю ниспустилась; Но у людей она худой прием нашла. Однажды близ реки она остановилась, — Погода бурная была; — У берега челнок, а в челноке малютка... Не знает, плыть иль нет?.. А он ее манил! Решилась! поплыли; — но то была лишь шутка: Плутишка Мудрость утопил!

Демид, под одою своей, боясь Зоила, Ты имени не подписал! Но глупость за тебя к ней руку приложила, И свет тебя узнал.

„Я на костре себя сжигаю!“ — И я горю, и в сердце пламень мой! — „Я каждый воскреснуть, умираю!“ — Бывает то ж, но чаще, и со мной! — „Эмблема славы я!“ — Я счастия простого. — „Зевес мой друг“. — А мой богиня красоты. — „На свете я один! Нет Феникса другого!“ — Бедняк бессмертный, жалок ты!

Воейков, дай же знать, Что Дерптские Немчурки! Пора уж перестать Играть нам с ними в жмурки! Когда ж к тебе указ В дорогу снаряжаться И для Немецких глаз В обширный наряжаться Парик и епанчу? На почте нет пакета...

Кавелин! друг, поэт, директор И медиков протектор, Я с просьбою к тебе! Угодно было так судьбе, Чтоб я в Орле узнал Гаспари. Природа не дала ему той важной хари, С какою доктора Одной чертой пера Подписывают нам патенты на могилу! Нет! доктор — Антиной! Как ртуть живой. И смерть с ним потеряла силу. За то, что он в Орле С известным генерал-штаб-доктором Вицманом В военном заседал гошпитале, И докторским своим фирманом Над ним всех древних прав навеки смерть лишил; За то, что не дал он потачки Вербовщикам ее сестры — гнилой горячки; За то, что вовремя те кратеры закрыл, Из коих к нам понос кровавой Течет убийственною лавой, От коей гибнет все, и жизнь и красота, — За это все, по праву, Он получил уж славу! Но для чего еще не получил креста? Он Эскулапов сын! А за сию прижимку В большой досаде Аполлон! Итак, похлопочи, чтоб он Себе мог получить скорее недоимку!

De Bouquillon Je vais chanter la fête; Je creuse donc ma tête, Mais je me sens trop bête Pour célébrer la fête De Bouquillon.

Cher Bouquillon! Je suis trop téméraire, Je devrais bien me taire; Mais comment ne pas braire, Que ta fête m’est chère, Cher Bouquillon!

Pour Bouquillon Invoquons donc la rime! Et grimpons sur la cime De l’Olympe sublime! La muse nous anime Pour Bouquillon!

O, Bouquillon! Ce jour, qui va paraître, Il t’a déjà vu naître, Mais il me fait connaître Que tu n’es plus a naître, O, Bouquillon!

Par Bouquillon S’embellit la nature! Son âme est bonne et pure, Je dis sans imposture, Je l’aime, et je la jure Par Bouquillon!

Кто нашу жизнь своим добром считает, За нас вперед заботливо глядит, О счастии — как мы — за нас мечтает, Как мы, от наших бед дрожит. Кто, проводив нас в дальний путь, с тоскою, В кругу семьи наш празднует возврат — Того зовем мы братом иль сестрою! Ты мне сестра, а он мне брат!

Сашка, Сашка! Вот тебе бумажка. Ведь нынче шестое ноября, И я, тебя бумажкою даря, Говорю тебе: здравствуй; А ты скажи мне: благодарствуй. И желаю тебе всякого благополучия, Как здесь, в губернии маркиза Паулучия, Так во всякой другой губернии и в уезде! Как по отъезде, так и по приезде! И сохрани тебя Бог от Гробовского! И почитай и люби господина Жуковского.

Нам славит древность Амфиона: От струн его могущих звона Воздвигся город сам собой... Правдоподобно, хоть и чудно. Что древнему поэту трудно? А нынче?.. Нынче век иной. И в наши бедственные леты Не только лирами поэты Не строят новых городов, Но сами часто без домов, Богатым платят песнопеньем За скудный угол чердака И греются воображеньем Ввиду пустого камелька. О Амфион, благоговею! Но, признаюсь, не сожалею, Что дар твой: говорить стенам, В наследство не достался нам. Славнее говорить сердцам, И пробуждать в них чувства пламень, Чем оживлять бездушный камень И зданья лирой громоздить.

С тобой хочу я говорить, Мой друг и брат по Аполлону; Склонись к знакомой лиры звону; Один в нас пламенеет жар; Но мой удел на свете — струны, А твой: и сладких песней дар И пышные дары фортуны. Послушай повести моей (Здесь истина без украшенья): Был пастырь образец смиренья; От самых юношеских дней Святого алтаря служитель. Он чистой жизнью оправдал Все то, чем верных умилял В Христовом храме, как учитель; Прихожан бедных тесный мир Был подвигов его свидетель; Невидимую добродетель Его лишь тот, кто наг иль сир, Иль обречен был униженью, Вдруг узнавал по облегченью Тяжелыя судьбы своей. Ему науки были чужды — И нет в излишнем знанье нужды — Он редкую между людей В простой душе носил науку: Страдальцу гибнущему руку В благое время подавать. Не знал он гордого искусства Умы витийством поражать И приводить в волненье чувства; Но, друг, спроси у сироты: Когда в одежде нищеты, Потупя взоры торопливо, Она стояла перед ним С безмолвным бедствием своим, Умел ли он красноречиво В ней сердце к жизни оживлять И мир сей страшный украшать Надеждою на Провиденье? Спроси, умел ли в страшный час, Когда лишь смерти слышно приближенье, Он с робкой говорить душой И, скрыв пред нею мир земной, Являть пред нею мир небесный? Как часто в угол неизвестный, Где нищий с гладною семьей От света и стыда скрывался, Он неожиданный являлся С святым даяньем богачей, Растроганных его мольбою!.. Мой милый друг, его уж нет; Судьба внезапною рукою Его в другой умчала свет, Не дав свершить здесь полдороги; Вдовы ж наследство: одр убогий, На коем жизнь окончил он, Да пепел хижины сгорелой, Да плач семьи осиротелой... Скажи, вотще ль их жалкий стон? О нет! Он, землю покидая, За чад своих не трепетал, Верней он в час последний знал, Что их найдет рука святая Неизменяющего нам; Он добрым завещал сердцам Сирот оставленных спасенье. Сирот в семействе Бога нет; Исполним доброго завет, И оправдаем Провиденье.

Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и Поэт! Проблему, что в тебе ни крошки дара нет, Ты вздумал доказать посланьем, В котором, на беду, стих каждый заклеймен Высоким дарованьем! Притворство в сторону! знай, друг, что осужден Ты своенравными богами На свете жить и умереть с стихами, Так точно, как орел над тучами летать, Как благородный конь кипеть пред знаменами, Как роза на лугу весной благоухать! Сноси ж без ропота богов определенье! Не мысли почитать успех за обольщенье И содрогаться от похвал! Хвала друзей — Поэту вдохновенье! Хвала невежд — бряцающий кимвал! Страшися, мой певец, не смелости, но лени! Под маской робости не скроешь ты свой дар; А тлеющий в твоей груди священный жар Сильнее, чем друзей и похвалы и пени! Пиши, когда писать внушает Аполлон! К святилищу, где скрыт его незримый трон, Известно нам, ведут бесчисленны дороги; Прямая же одна! И только тех очам она, мой друг, видна, Которых колыбель парнасским лавром боги Благоволили в час рожденья осенить! На славном сем пути певца встречает Гений; И, весел посреди божественных явлений, Он с беззаботностью младенческой идет, Куда рукой неодолимой, Невидимый толпе, его лишь сердцу зримой, Крылатый проводник влечет! Блажен, когда, ступив на путь, он за собою Покинул гордости угрюмой суеты И славолюбия убийственны мечты! Тогда с свободною и ясною душою Наследие свое, великолепный свет, Он быстро на крылах могущих облетает И, вдохновенный, восклицает, Повсюду зря красу и благо: я Поэт! Но горе, горе тем, на коих Эвмениды, За преступленья их отцов, Наслали Фурию стихов! Для них страшилищи и Феб и Аониды! И визг карающих свистков Во сне н наяву их робкий слух терзает! Их жребий — петь назло суровых к ним судей! Чем громозвучней смех, тем струны их звучней, И лира, наконец, к перстам их прирастает! До Леты гонит их свирепый Аполлон; Но и забвения река их не спасает! И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон, Их тени борются с бесплотными свистками! Но, друг, не для тебя сей бедственный удел! Природой научен, ты верный путь обрел! Летай неробкими перстами По очарованным струнам И Музы не страшись! В нерукотворный храм Стезей цветущею, но скрытою от света Она ведет Поэта. Лишь бы любовью красоты И славой чистою душа в нас пламенела, Лишь бы, минутное отринув, с высоты Она к бессмертному летела — И Муза счастия богиней будет нам! Пускай слепцы ползут по праху к похвалам, Венцов презренных ищут в прахе И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе, Чтобы прелестница-хвала, Как облако, из их объятий не ушла! Им вечно не узнать тех чистых наслаждений, Которые дает нам бескорыстный Гений, Природы властелин, Парящий посреди безбрежного пучин, Красы верховной созерцатель И в чудном мире сем чудесного создатель! Мой друг, святых добра законов толкователь, Поэт на свете сем — всех добрых семьянин! И сладкою мечтой потомства оживленной... Но нет! потомство не мечта! Не мни, чтоб для меня в дали его священной Одних лишь почестей блистала суета! Пускай правдивый суд потомством раздается, Ему внимать наш прах во гробе не проснется, Не прикоснется он к бесчувственным костям! Потомство говорит, мой друг, одним гробам; Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны! Но в жизни мысль о нем нам спутник благодатный! Надежда сердцем жить в веках, Надежда сладкая — она не заблужденье; Пускай покроет лиру прах — В сем прахе не умолкнет пенье Душой бессмертной полных струн! Наш гений будет, вечно юн, Неутомимыми крылами Парить над дряхлыми племен и царств гробами; И будет пламень, в нас горевший, согревать Жар славы, благости и смелых помышлений В сердцах грядущих поколений; Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать! Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать Над нашею с землей сравнявшейся могилой — Что счастием для нас в минутной жизни было, То будет счастием для близких нам сердец И долго после нас; грядущих лет певец От лиры воспылает нашей; Внимая умиленно ей, Страдалец подойдет смелей К своей ужасной, горькой чаше И волю промысла, смирясь, благословит; Сын славы закипит, Ее послышав, бранью, И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью... Давно в развалинах Сабинский уголок, И веки уж над ним толпою пролетели — Но струны Флакковы еще не онемели! И, мнится, не забыл их звука тот поток С одушевленными струями, Еще шумящий там, где дружными ветвями В кудрявые венцы сплелися древеса. Там, под вечер, когда невидимо роса С роскошной свежестью на землю упадает, И мирты спящие Селена осребряет, Дриад стыдливых хоровод Кружится по цветам, и тень их пролетает По зыбкому зерцалу вод! Нередко, в тихий час, как солнце на закате Лиет румяный блеск на море вдалеке, И мирты темные дрожат при ветерке, На ярком отражаясь злате, — Вдруг разливается как будто тихий звон, И ветерок, и струй журчанье утихает, Как бы незримый Аполлон Полетом легким пролетает — И путник, погружен в унылость, слышит глас: „О смертный! жизнь стрелою мчится! Лови, лови летящий час! Он, улетев, не возвратится“.

В бурю, в легком челноке, Окруженный тучи мглою. Плыл младенец по реке, И несло челнок волною.

Буря вкруг него кипит, Челн ужасно колыхает — Беззаботно он сидит И веслом своим играет.

Волны плещут на челнок — Он веселыми глазами Смотрит, бросив в них цветок, Как цветок кружит волнами.

Челн, ударясь у брегов Об утесы, развалился, И на бреге меж цветов Мореходец очутился.

Челн забыт... а гибель, страх? Их невинность и не знает. Улыбаясь, на цветах Мой младенец засыпает.

Вот пример! Беспечно в свет! Пусть гроза, пускай волненье; Нам погибели здесь нет; Правит челн наш Провиденье.

Здесь стезя твоя верна; Меньше, чем другим, опасна; Жизнь красой души красна, А твоя душа прекрасна.

Тульская баллада

В трактире тульском тишина, И на столе уж свечки, Като на канапе одна, А Азбукин у печки! Авдотья, Павлов Николай Тут с ними — нет лишь Анны. „О, друг души моей, давай Играть с тобой в Татьяны!“ — Като сказала так дружку, И милый приступает, И просит скромно табачку, И жгут крутой свивает.

Катошка милого комшит, А он комшит Катошку; Сердца их тают — стол накрыт, И подают окрошку. Садятся рядом и едят Весьма, весьма прилежно. За каждой ложкой поглядят В глаза друг другу нежно. Едва возлюбленный чихнет — Катошка тотчас: здравствуй; А он ей головой кивнет И нежно: благодарствуй!

Близ них Плезирка-пес кружит И моська ростом с лося! Плезирка! — милый говорит; Катоша кличет: — мося! И милому дает кольцо... Но вдруг стучит карета — И на трактирное крыльцо Идет сестра Анета! Заметьте: Павлов Николай Давно уж провалился, Анета входит невзначай — И милый подавился!

„О милый! милый! что с тобой?“ — Катоша закричала. „Так, ничего, дружочек мой, Мне в горло кость попала!“ Но то лишь выдумка — злодей! Он струсил от Анеты! Кольцо в глаза мелькнуло ей И прочие конжеты! И говорит: „Что за модель? Извольте признаваться!“ Като в ответ: „Ложись в постель“, И стала раздеваться...

Надела спальный свой чепец И ватошник свой алый И скомкалася наконец Совсем под одеяло! Оттуда выставя носок, Сказала: „Я пылаю!“ Анета ей в ответ: „Дружок, Я вас благословляю! Что счастье вам, то счастье мне!“ Като не улежала И бросилась на шею к ней, — Авдотья заплясала.

А пламенный штабс-капитан Лежал уже раздетый! Авдотья в дверь, как в барабан, Стучит и кличет: „Где ты?“ A он в ответ ей: „Виноват!“ „Скорей!“ — кричит Анета. А он надел, как на парад, Мундир, два эполета, Кресты и шпагу нацепил — Забыл лишь панталоны... И важно двери растворил И стал творить поклоны...

Какой же кончу я чертой? Безделкой: многи лета! Тебе, Василий! вам, Като, Авдотья и Анета! Веселье стало веселей; Печальное забыто; И дружба сделалась дружней; И сердце всё открыто! Кто наш — для счастья тот живи, И в землю Провиденью! Ура, надежде и любви И киселя терпенью!

Когда летящие отвсюду шумны клики, В один сливаясь глас, Тебя зовут: Великий! Что скажет лирою незнаемый певец? Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец, Который для Тебя вселенная сплетает?.. О Русский Царь, прости! невольно увлекает Могущая рука меня к мольбе в тот храм, Где благодарностью возженный фимиам Стеклися в дар принесть Тебе народы мира — И, радости полна, сама играет лира.

Кто славных дел Твоих постигнет красоту? С благоговением смотрю на высоту, Которой Ты достиг по тернам испытанья, Когда, исполнены любви и упованья, Мы шумною толпой тот окружали храм, Где, верным быть Царем клянясь Творцу и нам, Ты клал на страшный крест державную десницу И плечи юные склонял под багряницу, — Скажи, в сей важный час, где мысль Твоя была? Скажи, когда венец рука Твоя брала, Что мыслил Ты, вблизи послышав клики славы, А в отдалении внимая, как державы Ниспровергала, враг земных народов, Брань, Как троны падали под хищникову длань? Ужель при слухе сем душой не возмутился? Нет! выше бурь земных Ты ею возносился, Очами твердыми сей ужас проницал И в сердце Промысла судьбу свою читал. Смиренно приступив к сосуду примиренья, В Себе весь свой народ Ты в руку Провиденья С спокойной на Него надеждой положил — И Соприсутственный Тебя благословил! Когда ж священный храм при громах растворился — О, сколь пленителен Ты нам тогда явился, С младым, всех благостей исполненным лицом, Под прародительским сияющий венцом, Нам обреченный вождь ко счастию и славе! Казалось, к пламенной в руке Твоей державы Тогда весь Твой народ сердцами полетел; Казалось, в ней обет души Твоей горел, С которым Ты за нас перед алтарь явился — О Царь, благодарим: обет сей совершился... И призванный Тобой Тебе не изменил. Так! и на бедствия земные положил Он светозарную печать благотворенья; Ниспосылаемый им Ангел разрушенья Взрывает, как бразды, земные племена, В них жизни свежие бросает семена — И, обновленные, пышнее расцветают; Как бури в зной поля, беды их возрождают; Давно ль одряхший мир мы зрели в мертвом сне? Там, в прорицающей паденье тишине, Стояли царствия, как зданья обветшалы; К дремоте преклоня главы свои усталы, Цари сей грозный сон считали за покой; И, невнимательны, с беспечной слепотой, В любви к отечеству, ко славе, к вере хладны, Лишь к наслаждениям одной минуты жадны; Под наклонившихся престолов царских тень, Как в неприступную для бурь и бедствий сень, Народы ликовать стекалися толпами... И первый Лилий трон у галлов над главами Вспылал, разверзнувшись как гибельный вулкан. С его дымящихся развалин великан, Питомец ужасов, безвластия и брани, Воздвигся, положил на скипетр тяжки длани, И взорами на мир ужасно засверкал — И пред страшилищем весь мир затрепетал. Сказав: нет Промысла! гигантскою стопою Шагнул с престола он и следом за звездою Помчался по земле во блеске и громах; И Промысл, утаясь, послал к нему свой Страх; Он тенью грозною везде летел с ним рядом; И, раздробляющий полки и грады взглядом, Огромною рукой ту бездну покрывал, К которой гордого путем успеха мчал. Непобедимости мечтою ослепленный, Он мыслил: „Мой престол престолом будь вселенны! Порфиры всех царей земных я раздеру И все их скипетры в одной руке сберу; Народов бедствия — ступени мне ко счастью; Всё, всё в развалины! на них воссяду с властью, И буду царствовать, и мне соцарствуй страх; Исчезни, всё опять, когда я буду прах, Что из развалин брань и власть соорудила — Бессмертною моя останется могила“. И, к человечеству презреньем ополчен, На первый свой народ он двинул рабства плен, Чтобы смелей сковать чужим народам длани, — И стала Галлия сокровищницей брани; Там все, и сам Христов алтарь, взывало: брань! Всё, раболепствуя мечтам тирана, дань К его ужасному престолу приносило: Оратай, на бразды склоняя взор унылой, Грабителям свой плуг последний отдавал; Убогий рубище им в жертву раздирал; И мздой свою постель страданье выкупало; И беспощадною косою подсекало Самовластительство прекрасный цвет людей: Чудовище, склонясь на колыбель детей, Считало годы их кровавыми перстами; Сыны в дому отцов минутными гостями Являлись, чтобы там оставить скорби след — И юность их была как на могиле цвет. Все поколение, для жатвы бранной зрея, И созидать себе грядущего не смея, Невольно подвигов пленилося мечтой И бросилось на брань с отважной слепотой... И вслед ему всяк час за ратью рать летела; Стенящая земля в пожарах пламенела, И, хитростью подрыт, изменой потрясен, Добитый громами, за троном падал трон. По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою; От Реинских твердынь до Немана валов, От Сциллы древния до Бельта берегов Одна ужасная простерлася могила; Все смолкло... мрачная, с кровавым взором, Сила На груде падших царств воссела, страж Царей; Пред сим страшилищем и доблесть прежних дней, И к просвещенью жар, и помышленья славы, И непорочные семей смиренных нравы, Погибло все, — окрест один лишь стук оков Смущал угрюмое молчание гробов, Да ратей изредка шумели переходы, Спешащих истребить еще приют свободы; Унылость на сердца народов налегла — Лишь вера в тишине звезды своей ждала, С святым терпением тяжелый крест лобзала И взоры на восток с надеждой обращала... И грозно возблистал спасенья страшный год! За сей могилою народов цвел народ — О Царь наш, Твой народ, — могущий и смиренный, Не крепостью твердынь громовых огражденный, Но верностью к Царю и в славе тишиной. Как юноша-атлет, всегда готовый в бой, Смотрел на брани он с беспечностию силы... Так, юные поджав, но опытные крылы, На поднебесную глядит с гнезда орел... И злобой на него губитель закипел. В несметну рать столпя рабов ожесточенных И на полях, стопой врага не оскверненных, Уж в мыслях сгромоздив престол всемирный свой, Он кинулся на Русь свирепою войной... О Провидение! Твоя Россия встала, Твой Ангел полетел, и брань Твоя вспылала! Кто, кто изобразит бессмертный оный час, Когда, в молчании народном, Царский глас Послышался как весть надежды и спасенья? О глас Царя! о честь народа! пламень мщенья Ударил молнией по вздрогнувшим сердцам; Все бранью вспыхнуло, все кинулось к мечам, И грозно в бой пошла с Насилием Свобода! Тогда явилось все величие народа, Спасающего трон и святость алтарей, И тихий гроб отцов, и колыбель детей, И старцев седины, и младость дев цветущих, И славу прежних лет, и славу лет грядущих. Все в пепел перед ним! разлей пожары, месть! Стеною рать! что шаг, то бой! что бой, то честь! Пред ним развалины и пепельны пустыни; Кругом пустынь полки и грозные твердыни, Везде ревущие погибельной грозой, — И Старец-вождь средь них с невидимой Судьбой!.. Холмы Бородина, дымитесь жертвой славы!.. Уже растерзанный, едва стопы кровавы Таща по гибельным отмстителей следам, Грядет, грядет слепец, Москва, к Твоим стенам! О радость!.. он вступил!.. зажгись, костер свободы! Пылает!.. цепи в прах! воскресните, народы! Ваш стыд и плен Москва, обрушась, погребла, И в пепле мщения Свобода ожила, И при сверкании кремлевского пожара, С развалин вставшая, призрак ужасный, Кара Пошла по трепетным губителя полкам И, ужас пригвоздив к надменным знаменам, Над ними жалобно завыла: горе! горе! И Глад, при клике сем, с отчаяньем во взоре, Свирепый, бросился на ратных и вождей... Тогда помчались вспять; и грудами костей И брошенными в прах потухшими громами Означили свой след пред Русскими полками; И Неман льдистый мост для бегства их сковал... Сколь нам величествен Ты, Царь, тогда предстал, Сжимающий вождю, в виду полков, десницу, И старца на свою ведущий колесницу, Чтоб вкупе с ним лететь с отмщеньем вслед врагам. О незабвенный час! За Неман знаменам Уж отверзаешь путь властительной рукою... Когда же двинулись дружины пред Тобою, Когда раздался стук помчавшихся громад И грозно брег покрыл коней и ратных ряд, Приосеняемых парящими орлами... Сие величие окинувши очами, Что ощутил, наш Царь, тогда в душе Своей? Перед Тобою мир под бременем цепей Лежал, растерзанный, еще взывать не смея; И Человечество, из-под стопы злодея К Тебе подъемля взор, молило им: гряди! И, судия Царей, потомство впереди Вещало, сквозь века явив свой лик священный: „Дерзай! И нареку Тебя: Благословенный“. И в грозный между тем полки слиянны строй, На все готовые, с покорной тишиной На Твой смотрели взор и ждали мановенья. А Ты?.. Ты от Небес молил благословенья... И Ангел их, гремя, на щит Твой низлетел, И гибелью врагам Твой щит запламенел, И руку Ты простер... и двинулися рати. Как к возвестителю небесной благодати, Во сретенье Тебе народы потекли, И вайями Твой путь смиренный облекли. Приветственной толпой подвиглись веси, грады; К Тебе желания, к Тебе сердца и взгляды; Тебе несет дары от нивы селянин; Зря бодрого Тебя впреди Твоих дружин, К мечу от костыля безногий воин рвется; Младая старику во грудь надежда льется: „Свободен, мнит, сойду в свободный гроб отцов!“ И смотрит, не страшась, на зреющих сынов. И Ты средь плесков сих — не гордый победитель, Но воли Промысла смиренный совершитель — Шел тихий, благостью великость украшал; Блеск утешительный окрест Тебя сиял, И лик Твой ясен был, как ясный лик надежды. И вождь наш смертию окованные вежды Подъял с усилием, чтобы на славный путь, В который Ты вступал уже не с ним, взглянуть И, угасая, дать Царю благословенье. Сколь сладостно его с землею разлученье! Когда, в последний час, он рать Тебе вручал И ослабевшею рукою прижимал К немеющей груди Царя и друга руку — О! в сей великий час забыл он смерти муку; Пред ним был тайный свет грядущего открыт; Он весело приник сединами на щит, И смерть его крылом надежды осенила. И чуждый вождь — увы! — судьба его щадила, Чтоб первой жертвой он на битве правды пал — Наш Царь, узнав Тебя, на смерть он не роптал; Ты руку падшему, как брат, простер средь боя; И сердцу верному венчанного героя, Смягчившего слезой его с концом борьбу, Он смело завещал отечества судьбу... И лишь горе взлетел орел наш двоеглавый, Лишь крикнул голосом давно молчавшей славы, Как всколебалися Тевтонов племена! К ним Герман с норда нес свободы знамена — И всё помчалось в строй под знамена свободы; В одну слиялись грудь воскресшие народы, И всех Царей рука, наш Царь, в руке Твоей На жизнь, на смерть, на брань, на честь грядущих дней. О славный Кульмский бой! о доблесть Славянина! Вотще на них рвались все рати исполина, Вотще за громом гром на строй их налетал — Все опрокинуто, и Русский устоял. И строем роковым отмстителей дружины Уж приближаются к святилищу Судьбины; Уж видят тот рубеж, ту цель, к которой вел Их Неиспытанный по темной бездне зол, В пылающей грозе носясь над их главою И тяжкой опыта их бременя рукою; Се место, где Себя во правде Он явит; Се то судилище, где миг один решит: Не быть иль быть Царям; восстать иль пасть вселенной. И все в собрании... о час, векам священной!.. Народы всех племен, и всех племен Цари, Под сению знамен святые алтари, Несметный ряд полков, вожди перед полками, И громы впереди с подъятыми крылами, И на холме, в броне, на грозный щит склонен, Союза мстителей младой Агамемнон, И тени всех веков внимательной толпою Над светозарною вождя Царей главою... И в ожидании священном все молчит... И тихо мгла еще на небе том лежит, Отколь с грядущим днем изыдет Вседержитель... И загорелся день... Бог грянул... пал губитель! Бегут — во прах и гром, и шлем, и меч, и щит, Впреди, в тылу, с боков и рядом Страх бежит И жадною рукой Погибель их хватает; И небо тихое торжественно сияет Над преклоненною отмстителей главой; Победная хвала летит из строя в строй, И Реин восплескал, послышав ликованья... О старец вод! о ты, с минуты мирозданья Не зревший на брегу еще лица Славян, — Ликуй и отражай в волнах Славянский стан! И погрузился крест при громах в древни воды; И Реин, обновлен, потек в брегах свободы, И заиграл на них веселья звонкий рог; И быстро ворвались полки в тот страшный лог, Где, кроясь, хищник царств ковал им цепи плена. Вотще, вотще воздвиг он черные знамена — Лишь весть погибели он с ними водрузил; Гром Русский берега Секваны огласил — И над Парижем стал орел Москвы и мщенья!.. Тогда, внезапного исполнен изумленья, Узрел величие невиданное свет: О Русская земля! спасителем грядет Твой Царь к низринувшим Царей Твоих столицу; Он распростер на них пощады багряницу; И мирно, славу скрыв, без блеска, без громов, По стогнам радостным ряды Его полков Идут — и тишина вослед им прилетает... Хвала! хвала, наш Царь! стыдливо отклоняет Рука Твоя побед торжественный венец! Ты предстоишь благий семьи врагов отец И первый их с землей и с небом примиритель. О незабвенный день! смотрите — победитель, С обезоруженным от ужаса челом, Коленопреклонен, на страшном месте том, Где Царский мученик под острием секиры, В виду разорванной отцов своих порфиры, Молил Всевышнего за бедный свой народ: Где на дымящийся убийством эшафот Злодейство бледную Свободу возводило И Бога поразить своей хулою мнило, — На страшном месте том смиренный вождь Царей Пред миротворною святыней алтарей Велит своим полкам склонить знамена мщенья И жертву небесам приносит очищенья. Простерлись все во прах; все вкупе слезы льют; И се!.. подъемлется спасения сосуд... И звучно грянуло: воскреснул Искупитель! Как брат по Божеству, в виду небес дает... Свершилось!.. освящен испытанный народ, И гордо по зыбям потек от Альбиона Спасительный корабль, несущий кровь Бурбона; Питомец бедствия на трон отцов грядет, И старцу братскую десницу подает Победоносный друг в залог любви и мира, И Людовикова наброшена порфира На преступления минувших страшных лет!.. Свершилось... Русский Царь! отечество и свет Уже рекли свой суд делам неизреченным, И свой дадут ответ потомки современным!.. Богатый чувством благ, содеянных Тобой, И с неприступною для почестей душой, Сияние сокрыв, Ты в путь летишь желанной — Отчизна сына ждет! об ней средь бури бранной, Об ней среди торжеств и плесков Ты скорбел, И Ты, невидимый, чрез земли полетел, Где во спасение Твои промчались громы. Уж всюду запевал свободы глас знакомый: На оживающих под плугами полях, На виноградником украшенных холмах, На градских торжищах, кипящих от народа, На самом прахе сел... везде, везде свобода, Везде обилие, надежда и покой... И все сие, Наш Царь, дано земле Тобой. Но что ж Ты ощутил, когда Твой взор веселый Завидел вдалеке отечески пределы И ветер, веющий из-под родных небес, Ко слуху Твоему глас родины принес? Что ощутил, когда святого Петрограда Вдали перед тобой возникнула громада? Когда пред Матерью колено преклонил; Когда, свершивший все, ко храму приступил, Где освященный меч приял на совершенье, Где, истребителя начавший истребленье, Предтеча в славе Твой, герой спасенья спит?.. Россия, Он грядет; уже алтарь горит; Уже Его принять отверзлись двери храма, Уж благодарное куренье фимиама С сердцами за него взлетело к небесам! И се!.. приникнувший к престола ступеням Во прах пред Божеством свою бросает славу!.. О Вечный! осени смиренного державу; Его душа чиста: в ней благость лишь одна, Лишь пламенем к добру она воспалена... Отважною вступить дерзаю, Царь, мечтою В чертог священный Твой, где Ты один с Собою, Один, в тот мирный час, когда лежит покой Над скромных жребием беспечною главой, Когда лишь бодрствуют Цари и Провиденье. О Царь! в сей важный час — когда Нева в теченье Объемлет пред Тобой тот усыпленный храм, Где свой бессмертный след, свой прах оставил нам Твой праотец, наш Петр, Царей земных учитель, — Я зрю Тебя, племен несметных повелитель, Сей окруженного всемирной тишиной, Над полвселенною парящего душой, Где все Твое, где Ты над всех судьбою властен, Где ты один всех благ, один всех бед причастен, Уполномоченный от неба судия — О, сколь божественна в сей час душа Твоя! Сей полный взор любви, сей взор воспламененной — За нас он возведен к Правителю вселенной; За нас Ты предстоишь как жертва перед Ним; Отечество, внимай: „Творец, все блага им! Не за величие, не за венец ужасный — За власть благотворить, удел Царей прекрасный, Склоняю, Царь земли, колена пред Тобой, Бесстрашный под Твоей незримою рукой, Твоих намерений над ними совершитель!.. Покойся, мой народ, не дремлет твой хранитель; Так, мой народ! Творец, он весь в душе моей, На удивление народов и Царей, Его могуществом и счастием прославлю, И трон свой алтарем любви ему поставлю; Как небо, над моей простертое главой, Где звезд бесчисленных ненарушимый строй, Так стройно будь мое владычество земное. Правленье Божества — зерцало мне святое: Все здесь для блага будь, как все для блага там! А Ты, дарующий и трон и власть Царям, Ты, на совете их седящий благодатью, Ознаменуй Твоей дела мои печатью: Да имя чистое в наследие векам С примером благости и славы передам, Отец моей семьи и друг Твоей вселенны!..“ Вонми ж и Ты своей семье, Благословенный! Оставь на время Твой великолепный трон — Хвалой неверною трон Царский окружен, — Сокрой Свой Царский блеск, втеснись без украшенья, Один, в толпу, и там внимай благословенья. В чертоге, в хижине, везде один язык: На праздниках семей украшенный Твой лик — Ликующих родных родной благотворитель — Стоит на пиршеском столе веселья зритель, И чаша первая, и первый гимн Тебе; Цветущий юноша благодарит судьбе, Что в Твой прекрасный век он к жизни приступает, И славой для него грядущее пылает; Старик свой взор на гроб боится устремить И смерть поспешную он молит погодить, Чтоб жизни лучший цвет расцвел перед могилой; И воин, в тишине, своею гордый силой, Пенатам посвятив изрубленный свой щит, Друзьям о битвах тех с весельем говорит, В которых зрел Тебя, всегда в кипящей сече, Всегда под свистом стрел, везде побед предтечей; На лиру с гордостью подъемлет взор певец... О дивный век, когда певец Царя — не льстец, Когда хвала — восторг, глас лиры — глас народа, Когда все сладкое для сердца: честь, свобода, Великость, слава, мир, отечество, алтарь — Все, все слилось в одно святое слово: Царь. И кто не закипит восторгом песнопенья, Когда и Нищета под кровлею забвенья Последний бедный лепт за лик твой отдает, И он, как друга тень, отрадный свет лиет Немым присутствием в обители страданья! Пусть облечет во власть святой обряд венчанья; Пусть верности обет, отечество и честь Велят нам за Царя на жертву жизнь принесть — От подданных Царю коленопреклоненье; Но дань свободная, дань сердца — уваженье, Не власти, не венцу, но человеку дань. О Царь, не скипетром блистающая длань, Не прахом праотцев дарованная сила Тебе любовь Твоих народов покорила, Но трона красота — великая душа. Бессмертные дела смиренно соверша, Воззри на Твой народ, простертый пред тобою, Благослови его державною рукою; Тобою предводим, со славой перешед Указанный Творцом путь опыта и бед, Преобразованный, исполнен жизни новой, По манию Царя на все, на все готовой — Доверенность, любовь и благодарность он С надеждой перед Твой приносит Царский трон. Предстатель за Царей народ у Провиденья. О! наши к небесам дойдут благословенья: Поверь народу, Царь, им будешь счастлив ты. Поставивший Тебя в сем блеске красоты Перед ужасною погибели пучиной, Победоносного над грозною судьбиной — Ужель на краткий миг Он нам Тебя явил? О нет! Он наших зол печатью утвердил Завет: хранить в Тебе все блага, нам священны — И не обманет нас от века Неизменный. Прими ж, в виду небес, свободный наш обет: За благость Царскую, краснейшую побед, За то величие, в каком явил Ты миру Столь древле славную отцов Твоих порфиру, За веру в страшный час к народу Твоему, За имя, данное на все века ему, — Здесь, окружая Твой престол, Благословенной, Подъемлем руку все к руке Твоей священной; Как пред ужасною святыней алтаря Обет наш перед ней: всё в жертву за Царя.

Ноябрь, зимы посол, подчас лихой старик И очень страшный в гневе, Но милостивый к нам, напудрил свой парик И вас уже встречать готовится в Белеве; Уж в Долбине давно, В двойное мы смотря окно На обнаженную природу, Молились, чтоб седой Борей Прислал к нам поскорей Сестру свою метель и беглую бы воду В оковы льдяные сковал; Борей услышал наш молебен: уж крошится На землю мелкий снег с небес; Ощипанный белеет лес, Прозрачная река уж боле не струится, И растопорщивши оглобли, сани ждут, Когда их запрягут. Иному будет жаль дней ясных, — А я жду не дождусь холодных и ненастных. Милей мне светлого природы мрачный вид! Пусть вьюга на поле кипит И снег в нас шапками бросает, Пускай нас за носы хватает Мороз, зимы сердитой кум. Сквозь страшный вихрей шум Мне голос сладостный взывает: „Увидишь скоро их! сей час недалеко! И будет на душе легко!“ Ах! то знакомый глас надежды неименной!.. Как часто вьюгою несчастья окруженной, С дороги сбившися, пришлец земной, Пути не видя пред собой (Передний путь во мгле, покрыт обратный мглой), Робеет, света ждет, дождется ли, не знает, И в нетерпенье унывает... И вдруг... надежды глас!.. душа ободрена! Стал веселее мрак ужасной, И уж незримая дорога не страшна!.. Он верит, что она проложена Вождем всезнающим и к куще безопасной, И с милым ангелом-надеждой он идет, И, не дойдя еще, уж счастлив ожиданьем Того, что в пристани обетованной ждет! Так для меня своим волшебным обещаньем Надежда и зиме красу весны дает! О! жизнь моя верна, и цель моя прекрасна, И неизвестность мне нимало не ужасна, Когда все милое со мной!.. Но вот и утро встало! О, радость! на земле из снега одеяло! Друзья, домой!

Счастливый путь на берега Фокиды! Счастливый будь в отечестве богов! Но, друг, ужель одной корысти виды Влекут тебя к стране твоих отцов? Пускай вино и шелковые ткани, И аромат, и пламенный мока Сбирают там с торговли жадной дани! Твоя корысть — минувшие века! Там пред тобой — отчизна вдохновенья И древности величественный храм! Вослед тебе мечтой воображенья Переношусь к чудесным сим брегам! Вот на волнах рассыпаны Циклады И пифиев пророческий Делос! Но что же там твои встречают взгляды? Пустыню! Храм терновником оброс!..

Хваля стихи певца, ты нас сама пленяешь Гармонией стихов; И, славя скудный дар его, лишь убеждаешь, Что твой, а не его родной язык богов.

Скажу вам сказку в добрый час! Друзья, извольте все собраться! Я рассмешу, наверно, вас — Как скоро станете смеяться.

Жил-был Максим, он был неглуп; Прекрасен так, что заглядеться! Всегда он надевал тулуп — Когда в тулуп хотел одеться.

Имел он очень скромный вид; Был вежлив, не любил гордиться; И лишь тогда бывал сердит — Когда случалось рассердиться.

Максим за пятерых едал, И более всего окрошку; И рот уж, верно, раскрывал — Когда в него совал он ложку.

Он был кухмистер, господа, Такой, каких на свете мало, — И без яиц уж никогда Его яишниц не бывало.

Красавиц восхищал Максим Губами пухлыми своими; Они, бывало, все за ним — Когда гулял он перед ними.

Максим жениться рассудил, Чтоб быть при случае рогатым: Но он до тех пор холост был — Пока не сделался женатым.

Осьмое чудо был Максим В оригинале и портрете; Никто б не мог сравниться с ним — Когда б он был один на свете.

Максим талантами блистал И просвещения дарами; И вечно прозой сочинял — Когда не сочинял стихами.

Он жизнь свободную любил, В деревню часто удалялся; Когда же он в деревне жил — То в городе не попадался.

Всегда учтивость сохранял, Был обхождения простова; Когда он в обществе молчал — Тогда не говорил ни слова.

Он бегло по складам читал, Читая, шевелил губами; Когда же книгу в руки брал — То вечно брал ее руками.

Однажды бодро поскакал Он на коне по карусели, И тут себя он показал — Всем тем, кто на него смотрели.

Ни от кого не трепетал, А к трусости не знал и следу; И вечно тех он побеждал — Над кем одерживал победу.

Он жив еще и проживет На свете, сколько сам рассудит; Когда ж, друзья, Максим умрет Тогда он, верно, жив не будет.

Мой опытный старик Теон Сказал: „Прекрасен свет!“, стоя с душой унылой Перед безмолвною могилой; Узнав несчастие, все верил жизни он! А ты, мой милый друг, лишь к жизни приступаешь И свет сей по одним лишь обещаньям знаешь Надежды молодой! Ах, верь им! С ясною твоею, друг, душой Что б ни случилось здесь, все будет путь твой ясен! Кто друг прекрасному, тому и свет прекрасен; Я за тебя порукою тебе! Ты добр — и так дана быть счастливым свобода! Оставь проказничать судьбе! Тебя не выдаст ей заступница природа!

Быль

Однажды наш поэт Пестов, Неутомимый ткач стихов И Аполлонов жрец упрямый, С какою-то ученой дамой Сидел, о рифмах рассуждал, Свои творенья величал, — Лишь древних сравнивал с собою И вздор свой клюквенной водою, Кобенясь в креслах, запивал. Коснулось до Пиндара слово! Друзья! хотя совсем не ново, Что славный был Пиндар поэт И что он умер в тридцать лет, Но им Пиндара жалко стало! Пиндар великий! Грек! Певец! Пиндар, высоких од творец! Пиндар, каких и не бывало, Который мог бы мало-мало Еще не том, не три, не пять, А десять томов написать, — Зачем так рано он скончался? Зачем еще он не остался Пожить, попеть и побренчать? С печали дама зарыдала, С печали зарыдал поэт — За что, за что судьба сослала Пиндара к Стиксу в тридцать лет! Лакей с метлою тут случился, В слезах их видя, прослезился; И в детской нянька стала выть; Заплакал с нянькою ребенок; Заплакал повар, поваренок; Буфетчик, бросив чашки мыть, Заголосил при самоваре; В конюшне конюх зарыдал, — И словом, целый дом стенал О песнопевце, о Пиндаре. Да, признаюся вам, друзья, Едва и сам не плачу я. Что ж вышло? Все так громко выли, Что все соседство взгомозили! Один сосед к ним второпях Бежит и вопит: „Что случилось? О чем вы все в таких слезах?“ Пред ним все горе объяснилось В немногих жалобных словах. „Да что за человек чудесной? Откуда родом ваш Пиндар? Каких он лет был? молод? стар? И что о нем еще известно? Какого чину? где служил? Женат был? вдов? хотел жениться? Чем умер? кто его лечил? Имел ли время причаститься? Иль вдруг свалил его удар? И словом — кто таков Пиндар?“ Когда ж узнал он из ответа, Что все несчастья от поэта, Который между греков жил, Который в славны древни годы Певал на скачки греков оды, Язычник, не католик был; Что одами его пленялся, Не понимая их, весь свет, Что более трех тысяч лет, Как он во младости скончался, — Поджав бока свои, сосед Смеяться начал, да смеяться Так, что от смеха надорваться! И смотрим, за соседом вслед Все — кучер, повар, поваренок, Буфетчик, нянька и ребенок, Лакей с метлой, и сам поэт, И дама — взапуски смеяться! И хоть я рад бы удержаться, Но признаюся вам, друзья, Смеюсь за ними вслед и я!

О Воейков! Видно, нам Помышлять об исправленье! Если должно верить снам, Скоро Пинда-преставленье, Скоро должно наступить! Скоро, за летящим громом, Аполлон придет судить По стихам, а не по томам!

Нам известно с древних лет, Сны, чудовищей явленья Грозно-пламенных комет Предвещали измененья В муравейнике земном! И всегда бывали правы Сны в пророчестве своем. В мире Феба те ж уставы!

Тьма страшилищ меж стихов, Тьма чудес... дрожу от страху! Зрел обверткой пирогов Я недавно Андромаху. Зрел, как некий Асмодей Мазал, вид приняв лакея, Грозной кистию своей На заклейку окон Грея.

Зрел недавно, как Пиндар, В воду огнь свой обративши, Затушил в Москве пожар, Всю дожечь ее грозивший. Зрел, как Сафу бил голик, Как Расин кряхтел под тестом, Зрел окутанный парик И Электрой и Орестом.

Зрел в ночи, как в высоте Кто-то, грозный и унылый, Избоченясь, на коте Ехал рысью; в шуйце вилы, А в деснице грозный Ик; По-славянски кот мяукал, А внимающий старик В такт с усмешкой Иком тукал.

Сей скакун по небесам Прокатился метеором; Вдруг отверзтый вижу храм, И к нему идут собором Феб и музы... Что ж? О страх! Феб — в ужасных рукавицах, В русской шапке и котах; Кички на его сестрицах!

Старика ввели во храм, При печальных Смехов ликах В стихарях Амуры там И хариты в черевиках! На престоле золотом Старина сидит богиня; Одесную Вкус с бельмом, Простофиля и разиня.

И как будто близ жены, Поручив кота Эроту, Сел старик близ Старины, Силясь скрыть свою перхоту. И в гудок для пришлеца Феб ударил с важным тоном, И пустилась голубца Мельпомена с Купидоном.

Важно бил каданс старик И подмигивал старушке; И его державный Ик Перед ним лежал в кадушке. Тут к престолу подошли Стихотворцы для присяги; Те под мышками несли Расписные с квасом фляги;

Тот тащил кису морщин, Тот прабабушкину мушку, Тот старинных слов кувшин, Тот кавык и юсов кружку, Тот перину из бород, Древле бритых в Петрограде; Тот славянский перевод Басен Дмитрева в окладе.

Все, воззрев на Старину, Персты вверх и, ставши рядом: „Брань и смерть Карамзину! — Грянули, сверкая взглядом. — Зубы грешнику порвем, Осрамим хребет строптивый! Зад во утро избием, Нам обиды сотворивый!“

Вздрогнул я. Призрак исчез... Что ж все это предвещает? Ах, мой друг, то глас небес! Полно медлить... наступает Аполлонов страшный суд, Дни последние Парнаса! Нас богини мщенья ждут! Полно мучить нам Пегаса!

Не покаяться ли нам В прегрешеньях потаенных? Если верить старикам, Муки Фебом осужденных Неописанные, друг! Поспешим же покаяньем, Чтоб и нам за рифмы — крюк Не был в аде воздаяньем.

Мук там бездна!.. Вот Хлыстов Меж огромными ушами, Как Тантал среди плодов, С непрочтенными стихами. Хочет их читать ушам, Но лишь губы шевельнутся, Чтобы дать простор стихам, — Уши разом все свернутся!

Вот, на плечи стих взгрузив, На гору его волочит Пустопузов, как Сизиф; Бьется, силится, хлопочет, На верху горы вдовец — Здравый смысл — торчит маяком; Вот уж близко! вот конец! Вот дополз — и книзу раком!..

Вот Груздочкин-траголюб Убирает лоб в морщины И хитоном свой тулуп В угожденье Прозерпины Величает невпопад; Но хвастливость не у места: Всех смешит его наряд, Даже фурий и Ореста!

Полон треску и огня И на смысл весьма убогий, Вот на чахлого коня Лезет Шлих коротконогий. Лишь уселся, конь распух. Ножки врозь — нет сил держаться; Конь галопом; рыцарь — бух! Снова лезет, чтоб сорваться!..

Ах! покаемся, мой друг! Исповедь — пол-исправленья! Мы достойны этих мук! Я за ведьм, за привиденья, За чертей, за мертвецов; Ты ж за то, что в переводе Очутился из Садов Под капустой в огороде!..

Не имею я кирхгофа — Он во власти у Фриофа, Сей известный вам Фриоф Есть поистине кирхгоф Всех бумажек, книг, картинок, Чашек, чашечек, корзинок, Мосек, плошек, катехов... Ох! ты чушечка Фриоф!

Пред судилище Миноса Собралися для допроса Подле Стиксовых брегов Души бледные скотов.

Ворон, моська, кот, телушка, Попугай, баран, индюшка, Соловей, петух с свиньей Стали пред Миносом — в строй.

„Говорите, как вы жили? Много ль в свете вы грешили? — Так сказал им судия. — Начинай хоть ты, свинья“.

„Я нисколько не грешила; Не жалея морды, рыла Я на свете сем навоз; В этом нет греха, Минос!“

„Я, баран, жил тихомолком, На беду, столкнулся с волком: Волк меня и задавил, — Тем лишь я и согрешил“.

„Я смиренная корова; Нраву я была простова; Грех мой, право, не велик: Ободрал меня мясник“.

„Хоть слыву я попугаем, Но на свете был считаем С человеком наравне; Этот грех прости ты мне!“

„Я котом служил на свете И имел одно в предмете: Бил мышей и сыр таскал; Этот грех, по чести, мал“.

„Я, пичужка, вечно пела; По-еллински Филомела, А по-русски соловей; Не грешна ни в чем! Ей-ей!“

„Я курносая собака, Моська, родом забияка, И зовут меня Барбос; Пощади меня, Минос!“

„Я петух, будильник ночи, С крику выбился из мочи И принес на Стикс-реку Я свое кукареку“.

„Я индюшка-хлопотунья, Пустомеля и крикунья; У меня махровый нос; Не покинь меня, Минос!“

„Ворон я, вещун и плакса; Был я черен так, как вакса, Каркал часто на беду; Рад я каркать и в аду“.

Царь Минос сердитым взглядом На скотов, стоящих рядом, Разъяренный засверкал... И — ни слова не сказал.

О мой Ареопаг священной, С моею музою смиренной Я преклоняюсь пред тобой! Публичный обвинитель твой, Малютка Батюшков, гигант по дарованью, Уж суд твой моему „Посланью“ В парнасский протокол вписал За скрепой Аполлона, И я к подножию божественного трона С повинной головой предстал, С поправками „Посланья“ И парой слов для оправданья! Прошу, да пред него и Аристарх-певец С своею критикой предстанет, И да небесный Феб, по Пинду наш отец, На наше прение негневным взором взглянет! За что ж о плане ты, мой грозный судия, Ни слова не сказал? О, страшное молчанье! Им Муза робкая оглушена моя! И ей теперь мое „Посланье“ Уродом кажется под маской красоты! Злодей! молчанием сказал мне больше ты Один, чем критиков крикливое собранье Разбора строгого шумящею грозой! Но так и быть, перед тобой Все тайные ошибки! О чем молчишь — о том и я хочу молчать!.. Чтоб безошибочно, мой милый друг, писать, На то талант твой нужен гибкий! Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец? Ужасный стих! так ты воскликнул, мой певец! И музы все с тобой согласны! Да я и сам кричу, наморщившись: ужасный! Вотще жую перо, вотще молюсь богам, Чтоб от сего стиха очистили „Посланье“! Напрасное пера невинного жеванье, Напрасные мольбы! — поправь его ты сам! Не можешь? Пусть живет векам на посмеянье! Кто славы твоея опишет красоту! Ты прав: опишет — вздор, написанный водою, А твоея — урод! Готов одной чертою Убить сей стих! Но, друг! смиренную чету Двух добрых рифм кто разлучить решится? Да, может быть, моя поправка пригодится?.. Кто славных дел твоих постигнет красоту? — Не лучше ли? Прими ж, мой друг, сию поправку, А прежний вздорный стих в отставку. Что далее?.. Увы! я слышу не впервой, Что стих: Дробила над главой Земных народов брань, и что ж еще: державы! — Смешной и темный стих! Быть может, бес лукавый, Моих баллад герой, Сшутил таким стихом коварно надо мной. Над искусителем себя мы позабавим Балладой новою, а стих хоть так поправим: Ниспровергала, враг земных народов, брань!., Нет! выше бурь венца... Ты здесь, мой друг, в сомненье; Но бури жизни есть для всякого певца Не запрещенное от Феба выраженье! А бури жизни, друг, чем лучше бурь венца? Итак, сомнение приняв за одобренье, Я с бурями венца отважно остаюсь — Вверяясь твоему сомненью, Спокойно на брегу с моей подругой ленью Сижу и бурям критики смеюсь. Другой же стих — твоя, а не моя погрешность; Затмила, кажется, рассудок твой поспешность: Ведь невнимательных царей В Посланье нет! лишь ты, по милости своей, Был невнимательный читатель; А может быть, и то, что мой переписатель Царей не отделил От их народов запятою И так одной пера чертою Земной порядок помутил. Итак — здесь виноват не я, а запятая, И критика твоя косая. — Под наклонившихся престолов царских сень Народы ликовать стекалися толпами. По мненью твоему, туман. Прости! но с критикой твоей я не согласен, И в этих двух стихах смысл, кажется мне, ясен! Зато другие два, как шумный барабан, Рассудку чуждые, лишь только над ушами Господствуют: мой трон у галлов над главами, Разгрянувшись... Своими страшными кусками Подобен сухарю и так же сух, как он. Словечко вспыхнул мне своею быстротою Понравилось — винюсь, смиряясь пред тобою; И робкою пишу рукою: Вспылал, разверзнувшись как гибельный вулкан. Но чем же странен великан, С развалин пламенных ужасными очами Сверкающий на бледный свет? — Тут, право, милый друг, карикатуры нет! Вот ты б, малютка, был карикатура, Когда бы мелкая твоя фигура Задумала с развалин встать И на вселенну посверкать. А тень огромная свирепого тирана... Нет... Я горой за великана! Зато, мой друг, при сих забавных трех стихах Пред критикой твоей бросаю лирой в прах И рад хоть казачка плясать над их могилой: Там всё... И вот как этот вздор поправил Феб мой хилой: Там всё — и весь, и град, и храм — взывало: брань! Всё, раболепствуя мечтам тирана, дань K его ужасному престолу приносило... Поправка — но вопрос, удачна ли она? И мздой свою постель страданье выкупало! Конечно, здесь твой вкус надменный испугало Словечко бедное: постель? Постель бедна Для пышности стихов — не спорю я нимало; Но если муза скажет нам: И мздой свой бедный одр страданье выкупало, — Такой стишок ее понравится ль ушам? Как быть! но мой припев: поправь, как хочешь, сам! И дай вздохнуть моей ты лени — Тем боле, что твои совсем некстати пени За этот добрый стих, в котором смысла нет; И юность их была, как на могиле цвет! Здесь свежесть юная и блеск цветочка милый Противоположе́н унынию могилы; На гробе расцветя, цветок своей красой Нам о ничтожности сильней напоминает: Не украшает он, а только обнажает Пред нами ужас гробовой. И гроба гость, цветок — симво́л для нас унылый, Что все живет здесь миг и для одной могилы... И хитростью... Мой друг, я не коснусь до первых двух стихов! В них вся политика видна Наполеона! И всем известно нам, что, неизбежный ков Измены, хитрости расставивши близ трона, Лишь только добивал его громами он. Не будь Наполеон — Разбитый громами охотно я б поставил! Последние ж стихи смиренно я поправил, А может быть, еще поправкой и добил: По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою! Что скажешь? угодил? — А следующий стих, на ратей переходы Служа́щий рифмою, я так переменил: Спешащих раздробить еще престол свободы. Еще трем карачун; их смуглый мой зоил (Воейков) На смерть приговорил: И вслед ему всяк час за ратью рать летела — И по следам его на место: вслед всяк час Поставить рожица мне смуглая велела! И я исполнил сей приказ! Уж указуешь путь державною рукой — Приказано писать: Уж отверзаешь путь. Перед тобой весь мир — писать: перед тобою Мир — весь же зачеркнуть... Еще на многие стихи он покосился, Да я не согласился.

Воейков, этот день для сердца незабвенный! Здесь возвращение мое Ты за год праздновал в родной друзей семье. Как странник, в круг ее случаем заведенный, Ты мыслил между нас минуту отдохнуть, Потом опять идти в свой одинокий путь С несовершившимся желаньем И с темным счастья ожиданьем! Но здесь тебе твое не дале рок сказал... И Провидение здесь всем, что в жизни мило, Тебя в душе твоей Светланы наградило! Друг, благодарственный фиал Незримому, Тому, кто нам не изменяет, Который всюду спутник нам, Который и самим бедам Всегда во благо быть для нас повелевает! Ему поверим мы! Ему от нас обет — Украсить жизнию Его прекрасный свет! И быть в кругу Его прекраснейших созданий, Достойным всех Его святых благодеяний!

* * * Вам, милая, наш друг-благотворитель, От счастливых детей мольба в веселый час: Вкушайте счастие беспечно между нас! Покой ваш нашего спокойствия хранитель! С доверием подайте руку нам, И верным ваших чад сердцам Себя с надеждой поручите; Их на добро благословите, А общий жребий свой — оставим небесам!

* * * Друзья, в сей день был мой возврат! Но он для нас и день разлуки; На дружбу верную дадим друг другу руки! Кто брат любовию, тот и в разлуке брат! О, нет! Не может быть для дружбы расстоянья! Вдали, как и вблизи, я буду вам родной, А благодарные об вас воспоминанья Возьму на самый край земной!

* * * Вас, добрая сестра, на жизнь друг верный мой, Всего, что здесь мое, со мною разделитель! Вас брат ваш, долбинский минутный житель, Благодарит растроганной душой За те немногие мгновенья, Которые при вас, в тиши уединенья, Спокойно музам он и дружбе посвятил! Что б рок ни присудил, Но с долбинской моей семьею Разлука самая меня не разлучит! Она лишь дружеский союз наш утвердит!

* * * Мой ангел, Ваничка, с невинной красотою, С улыбкой милой на устах, С слезами на глазах, Боясь со мной разлуки, Ко мне бросающийся в руки, И Машенька, и мой угрюмый Петушок, Мои друзья бесценны... Могу ль когда забыть их ласки незабвенны! О, будь же, долбинский мой уголок, Спокоен, тих, храним святыми небесами! Будь радость ясная ваш верный семьянин. И чтоб из нас в сей жизни ни один Не познакомился с бедами! А если уж нельзя здесь горе не узнать, Будь неизменная надежда вам подруга! Чтоб вы при ней могли и горе забывать... Что б ни было, не забывайте друга!..

Ах! Весь я в хлопотах! Впопыхах! Ах! И вчера От утра Без пера Для сребра Не был ни минуты, Все минуты люты. Все пиши, Не дыши, Не спеши, Не смеши За гроши! Все чужие деньги! Надобны мне кеньги! Где же взять? Ну писать, Сочинять Мадригалы И в журналы Отдавать. Жизнь такое горе! Кинусь с грусти в море, Моря нет. Так в Фонтанку. И Фонтанки нет. В Мойку. Мойки нет; В Невку. Невки нет; Так в Москву-реку, Кукареку! Ты напрасно (Это очень ясно) Посылал. Я с Дмитревским уж вкушал Трапезу И ему сказал, Что к тебе полезу.

Друг мой любезный, князь тупоносый, В мире сем тленном все пустяки, Все привиденье, призрак минутный! Это вчерашний я вечер узнал! Я, разлучившись, милый, с тобою, Вздумал поехать, так и сказал, К нашему басней творцу Лафонтену, О Провиденье! Тайны твои Кто из безумных двуногих животных Может рассудком слепым изъяснить! Я по дороге вздумал заехать Для корректуры прочтенья домой! Сел и читаю... читаю... читаю... Глядь на часы! Десять часов! Шубу и шляпу — в сани скорее... Вихрем, собака, извозчик, лети! Скачем... несемся... трех баб задавили, Шавку измяли — в спину попа Толкнули оглоблей... Семь поросенков Наскоком зашибли... Кота наповал В тот час, как он кошке мяуканьем нежным, Хвостом помавая, любовь изъяснял. Примчались... О небо!.. Запор на вратах! Ни свечки не видно сквозь светлые окна... Поэт мой, конечно, подумал я, спит, Иль, палец приставя ко лбу стихотворну, Над рифмами сидя, кусает перо; Иль в кипу указов, экстрактов, докладов, Копышась, кивает сквозь сон головой!.. Назад, быстроногий, наемный Пегас! Сказал я, закутав свой красный нос в шубу, И с сердцем стесненным помчался домой, В досаде великой, что я потерял Сей вечер, который я мог бы приятно С тобою в том доме любезном провесть, Где я — несмотря на то, что краснею От каждого слова — и счастлив, и весел, Журнал посылаю, читай и зевай!

Наш Кульмский богатырь, ура! счастливый путь! Лети с полками в поле брани, Сбирай с покорной славы дани, И новые кресты нанизывай на грудь! Твоя судьба — парить под небом за орлами, А наша — за твое здоровье робко пить, Хвалить исподтишка дела твои стихами, И вслух тебя любить!

Как радость чистая, сердца влекла она; Как непорочная надежда расцветала! Была невинность ей в сопутницы дана, И младость ей свои все блага обещала. Но жизнь ея — призрак! Пленил нас и исчез. Лишь плачущим о ней гласит ея могила, Что совершенное судьба определила Не для земли, а для небес.

Мой друг, в тот час, когда луна Взойдет над русским станом, С бутылкой светлого вина, С заповедным стаканом Перед дружиной у огня Ты сядь на барабане — И в сонме храбрых за меня Прочти Певца во стане. Песнь брани вам зажжет сердца! И, в бой летя кровавый, Про отдаленного певца Вспомянут чада славы!

В корыстолюбии себя ты упрекаешь, Но бескорыстия являешь образец: За бедные стихи ты щедро предлагаешь Богатый дружбы дар. Но знай, что твой певец, Тобою прозванный славянским Оссианом, Любя небесных муз, не любит жить обманом: Он дружбу добрую дает в придачу сам Тебе к дурным своим стихам.

Я счастлив был неизъяснимо! Семью вождя великого я зрел, И то, что я смиренной лирой пел В честь памяти его боготворимой, Теперь вдове его дерзаю посвятить! Дерзаю гордое в душе питать желанье: С воспоминанием о нем соединить И обо мне воспоминанье!

Здравствуй, новый гость земной! К счастью в мир тебя встречаем! И в восторге над тобой Небеса благословляем!

За минуту все в слезах: Мать растерзана страданьем! Близ нее безмолвный страх С безнадежным ожиданьем!

Вдруг всё тихо — всё для нас Полно жизни и надежды; Твой раздался первый глас; И твои раскрылись вежды!..

Там грядет с востока к нам Утро, гость небес прекрасный, И спокойным небесам День пророчествует ясный!

Ободримся! в добрый час, Новый жизни посетитель! Небеса его — для нас! А над нами наш хранитель!

Вступая в круг счастливцев молодых, Я мыслил там — на миг товарищ их — С веселыми весельем поделиться И юношей блаженством насладиться. Но в сем кругу меня мой Гений ждал! Там Эверс мне на братство руку дал... Благодарю, Хранитель-Провиденье! Могу ль забыть священное мгновенье, Когда, мой брат, к руке твоей святой Я прикоснуть дерзнул уста с лобзаньем, Когда стоял ты, старец, предо мной С отеческим мне счастия желаньем! О старец мой, в прекрасных днях твоих Не пропадет и сей прекрасный миг, Величием души запечатленный, — Но для тебя я был пришлец мгновенный; Как друг всего, и мне ты другом был; Ты с нежностью меня благословил, Нечаянно в сей жизни повстречавши! Уже отсель ты в лучший смотришь свет, И мой тебе незнаем будет след! Но я, едва полжизни испытавши, Едва сошед с предела ранних лет, Не с лучшею, не с легкою судьбою (И может быть, путь долгий предо мною) Мысль о тебе, о брат священный мой, Как божий дар, возьму на жизнь с собой! Брат Эверса!.. так! я сказать дерзаю, Что имени сего всю цену знаю! В сем имени мой долг изображен! Не беден тот, кто свойства не лишен Пред добрыми душою согреваться; Кто мыслию способен возвышаться, Зря благости величественный лик. О! сладкий жар во грудь мою проник, Когда твоя рука мне руку сжала! Мне лучшею земная жизнь предстала, Училищем для неба здешний свет! „Не унывать, хотя и счастья нет; Ждать в тишине и помнить Провиденье; Прекрасному — текущее мгновенье; Грядущее — беспечно небесам; Что мрачно здесь, то будет ясно там! Земная жизнь, как странница крылата, С печалями от гроба улетит; Что было здесь для доброго утрата, То жизнь ему другая возвратит!“ Вот правила для Эверсова брата. Я зрел вчера: сходя на край небес, Как божество, нас солнце покидало; Свершив свой день, прощальный луч бросало Оно с высот на холм, и дол, и лес, И, тихий блеск оставя на закате, От нас к другим скатилось небесам. О! сколько мне красот явилось там! Я вспомянул о небом данном брате; О дне его, о ясной тишине И сладостном на вечере сиянье; Я вспомянул о нежном завещанье, Оставленном в названье брата мне, — И мужество мне в душу пробежало!.. Благослови ж меня, священный друг! Что б на пути меня ни ожидало, Отныне мне, как благотворный дух, Сопутником твое воспоминанье. Где б ни был я, мой старец брат со мной! И тихое вечернее сиянье, С моей об нем беседуя душой, — Таинственный символ его завета, — Учителем отныне будет мне: „Свой здешний путь окончить в тишине!“ — И вестником прекраснейшего света.

Друзья, стакан к стакану! Парнаса капитану Я, рядовой поэт, Желаю многих лет! Бессмертье уж имеет За песни он давно, И, в свой черед, оно За жизнию поспеет! Но в свете будет он Жить долго нам на радость! Ему Анакреон Души веселой младость С струнами завещал! Хоть Крон и насчитал Ему с тремя годами Уж полных шестьдесят! Но все под сединами Глаза его блестят! И в сердце молодое Хлад жизни не проник: Младой с ним молод вдвое! Старик с ним не старик! Для бога Аполлона Стократ Анакреона Милей быть должен он! И чем Анакреон Известен? Лишь стихами. Он сладко ел и пил И звонкими струнами В хмелю сквозь сон хвалил Вино, Киприду, радость И быстротечну младость! То так ли добр он был, Как наш поэт бесценный? Не верится! Плененный Той милой простотой, Той нежностью родного, С какой певца младого, Меня, сравняв с собой! Забывши сан и лета, Он был товарищ мой При входе скользком света: За доброго поэта Я душу рад отдать! Теперь же хоть сказать В задаток: многи лета!

Благодарю, мой друг, тебя за доставленье Твоих пленительных стихов! На Волге встретилось с тобою вдохновенье! Ты, с крутизны ее лесистых берегов Смотря на пышные окрестностей картины, С природы список нам похожий написал. И я тебе вослед мечтою пробегал Прибрежных скал вершины; Смотрел, как быстрые крылатые струга, Сокровищ земледелья полны, Рулями острыми разрезывали волны; Как селы между рощ пестрили берега; Как дым их, тонкими подъемляся столбами, Взвивался и белел на синеве лесов И, медленно всходя, сливался с облаками, — Вот что, по милости твоих, мой друг, стихов, Как наяву, я видел пред собою. Прочел я их один, потом прочли со мною Тургенев с Гнедичем, и Блудов, и Дашков. Потом и критику-богиню пригласили Их с хладнокровием, ей сродным, прочитать. Мы, слушая ее, стихи твои херили, Тебе же по херам осталось поправлять! Вот общий приговор богини беспристрастной: „Ваш Вяземский прямой поэт! Он ищет простоты, но простоты прекрасной; И вялости в его стихах признака нет. Дар живописи он имеет превосходный! Природу наблюдать его умеет взор! Презревши вымыслов блистательный убор, Он в скромной простоте, красам природы сродный, Живописует нам природы красоты! Он в ней самой берет те сильные черты, Из коих создает ее изображенье И списка точностью дивит воображенье“. Такой был общий приговор! Потом перебирать свободно Богиня принялась стихи поочередно, И вышел строгий перебор! Послушай и поправь, когда тебе угодно! Благоухает древ Трепещущая сень. Богиня утверждает (Я повторяю то, поэту не во гнев), Что худо делает, когда благоухает, Твоя трепещущая сень! Переступившее ж последнюю ступень На небе пламенном вечернее светило — В прекраснейших стихах ее переступило, Да жаль, что в точности посбилось на пути; Нельзя ль ему опять на небеса взойти, Чтоб с них по правилам грамматики спуститься, Чтоб было ясно все на небе и в стихах? И скатерть синих вод сравнялась в берегах: Равняться в берегах твоих ей не годится, Когда в моих она сравнялася давно Не синей скатертью, а попросту рекою: Мой стих перед тобою, Но красть у бедняка богатому грешно! О сем стихе, где живописи много: Кто в облачной дали конец тебе прозрит? Богиня говорит, И справедливо, хоть и строго: Прозреть, предвидеть — все равно! Прозреть нам можно то одно, Что не сбылось еще, чему лишь можно сбыться; Итак, сие словцо не может пригодиться К концу реки! Он есть давно, хотя и скрыт, Ты вместо вялого словечка различит, Великолепное прозрит вклеил не к месту И безобразную с ним сочетал невесту: И неподвижный взор окованный стоит! Как хочешь стой, но он в жестоком положенье! Из одинаких весь сей стих лоскутьев сшит: Стоит, оковы, недвиженье — Одно! Такой халат читателя смешит! Огромные суда в медлительном паренье: Запрещено, мой друг, — и нечем пособить! — Указом критики судам твоим парить: Им предоставлено смиренное теченье; А странное: столбы на них — Простым словцом: и мачты их Сама своей рукой богиня заменила! Но те твои стихи она лишь похерила, В которых ты, внимая гласу волн, Нам говоришь: люблю гнать резво челн По ропотным твоим зыбям и, сердцем весел, Под шумом дружных вёсел И прочее: зво... челн — ей неприятный звук, А вёсел рифма ли на весел, милый друг? Жаль! Ведь последний стих разительно прекрасен! Воображению он сильно говорит; Но рифма вздорная косится и брюзжит! Как быть? Она деспот, и гнев ее ужасен! Нельзя ли рифму нам другую приискать, Чтобы над веслами беспечно задремать, Не опасаяся, чтоб вздорщицу смутили, И также, чтобы нас воздушные мечты, А не тяжелые златые веселили?.. Но наше дело — хер! Поправки ж делай ты. Покаты гор крутых! — не лучше ли пещеры? Воспрянувших дубрав! — развесистых дубрав, Или проснувшихся! Слова такой же меры, А лучше! В этом вкус богини нашей прав! Воспрянувших, мой друг, понятно, да не ясно. Все прочее прекрасно! Но я б весьма желал, чтоб своды глас забав Не галлицизмами окрестности вверяли, А русским языком волнам передавали. Младое пенье их — прекрасная черта! Их слава ясная, как вод твоих зерцало! Стих сильный, а нельзя не похерить начало! Поставь, прошу тебя: и слава их чиста, Чтоб следующим трем был способ приютиться. О двух других стихах — прекрасных, слова нет — Ни я, ни критика не знаем, как решиться: В них тьма, но в этой тьме скрывается поэт! Гремящих бурь боец, он ярости упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Боец не то совсем, что ты хотел сказать. Твой Гений, бурь боец, есть просто бурь служитель, Наемный их боец; а мне б хотелось знать, Что он их победитель! Нельзя ли этот стих хоть так перемарать: Презритель шумных бурь, он злобе их упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Презритель — новое словцо; но признаюсь: Не примешь ты его, я сам принять решусь! К Фетиде с гордостью... Твоей, мой друг, Фетиде Я рад бы из стихов дорогу указать. В пучину Каспия приличней бы сказать. Сравнение полней, и Каспий не в обиде! А бег виющийся ручья — Неловко — власть твоя; Я б смело написал: журчащего в дубраве, Спроси о том хоть музу ты свою, Виющийся идет не к бегу, а к ручью. Вот все!.. Согласен будь иль нет, ты в полном праве!

Каскад у Славянки, близ Старого Шале Элегия

Славянка тихая, сколь ток приятен твой. Когда, в осенний день, в твои глядятся воды Холмы, одетые последнею красой Полуотцветшия природы.

Спешу к твоим брегам… свод неба тих и чист; При свете солнечном прохлада повевает; Последний запах свой осыпавшийся лист С осенней свежестью сливает.

Иду под рощею излучистой тропой; Что шаг, то новая в глазах моих картина, То вдруг, сквозь чащу древ, мелькает предо мной, Как в дыме, светлая долина;

То вдруг исчезло всё… окрест сгустился лес; Всё дико вкруг меня, и сумрак и молчанье; Лишь изредка, струёй сквозь тёмный свод древес Прокравшись, дневное сиянье

Верхи поблёклые и корни золотит; Лишь, сорван ветерка минутным дуновеньем, На сумраке листок трепещущий блестит, Смущая тишину паденьем…

И вдруг пустынный храм в дичи передо мной; Заглохшая тропа; кругом кусты седые; Между багряных лип чернеет дуб густой И дремлют ели гробовые.

Воспоминанье здесь унылое живёт; Здесь, к урне преклонясь задумчивой главою, Оно беседует о том, чего уж нет, С неизменяющей Мечтою.

Всё к размышленью здесь влечёт невольно нас; Всё в душу тёмное уныние вселяет; Как будто здесь оно из гроба важный глас Давно-минувшего внимает.

Сей храм, сей тёмный свод, сей тихий мавзолей, Сей факел гаснущий и долу обращённый, Всё здесь свидетель нам, сколь блага наших дней, Сколь все величия мгновенны.

И нечувствительно с превратности мечтой Дружится здесь мечта бессмертия и славы: Сей витязь, на руку склонившийся главой; Сей громоносец двоеглавый,

Под шуйцей твёрдою седящий на щите; Сия печальная семья кругом царицы; Сии небесные друзья на высоте, Младые спутники денницы…

О! сколь они, в виду сей урны гробовой, Для унывающей души красноречивы: Тоскуя ль полетит она за край земной - Там все утраченные живы;

К земле ль наклонит взор — великий ряд чудес: Борьба за честь; народ, покрытый блеском славным; И мир, воскреснувший по манию небес, Спокойный под щитом державным.

Но вкруг меня опять светлеет частый лес; Опять река вдали мелькает средь долины, То в свете, то в тени, то в ней лазурь небес, То обращённых древ вершины.

И вдруг открытая равнина предо мной: Там мыза, блеском дня под рощей озаренна; Спокойное село над ясною рекой, Гумно и нива обнаженна.

Всё здесь оживлено: с овинов дым седой, Клубяся, по браздам ложится и редеет, И нива под его прозрачной пеленой То померкает, то светлеет.

Тот слышен по току согласный звук цепов; Там песня пастуха и шум от стад бегущих; Там медленно, скрыпя, тащится ряд волов, Тяжёлый груз снопов везущих.

Но солнце катится беззнойное с небес; Окрест него закат свободно пламенеет; Завесой огненной подёрнут старый лес; Восток безоблачный синеет.

Спускаюсь в дол к реке: брег тёмен надо мной И на воды легли дерев кудрявых тени; Противный брег горит, осыпанный зарёй; В волнах блестят прибрежны сени;

То отражённый в них сияет мавзолей То холм муравчатый, усыпаный древами; То ива дряхлая, до свившихся корней Склонившись гибкими ветвями,

Сенистую главу купает в их струях; Здесь храм между берёз и яворов мелькает; Там лебедь, притаясь меж берега в кустах, Недвижим в сумраке сияет.

Вдруг гладким озерком является река; Сколь здесь её брегов пленительна картина; В лазоревый кристал, слиясь вкруг челнока, Яснеет вод её равнина.

Но гаснет день… в тени склонился лес к водам; Древа облечены вечерней темнотою; Лишь простирается по тихим их верхам Заря багряной полосою:

Лишь ярко заревом восточный брег облит, И пышный дом царей на скате озлащенном, Как исполин, глядясь в зерцало вод, блестит В величии уединенном.

Но вечер на него покров накинул свой; И рощи и брега, смешавшись побледнели, Последни облака, блиставшие зарёй, С небес потухнув, улетели:

И воцарилася повсюду тишина; Всё спит… лишь изредка в далёкой тьме промчится Невнятный глас… или колышется волна… Иль сонный лист зашевелится.

Я на брегу один… окрестность вся молчит… Как привидение в тумане предо мною Семья младых берёз недвижимо стоит Над усыпленною водою.

Вхожу с волнением под их священый кров; Мой слух в сей тишине приветный голос слышит: Как бы эфирное там веет меж листов, Как бы невидимое дышит;

Как бы сокрытая под юных древ корой, С сей очарованной мешаясь тишиною. Душа незримая подъемлет голос свой С моей беседовать душою.

И некто урне сей безмолвной приседит; И, мнится, на меня вперил он тёмны очи; Без образа лицо, и зрак туманный слит С туманным мраком полуночи.

Смотрю… и, мнится, всё, что было жертвой лет, Опять в видении прекрасном воскресает; И всё, что жизнь сулит, и всё, чего в ней нет, С надеждой к сердцу прилетает .

Но где он?… скрылось всё… лишь только в тишине Как бы знакомое мне слышится призванье, Как будто Гений мой указывает мне На неизвестное свиданье.

О! кто ты, тайный вождь? душа тебе вослед! Скажи: бессмертынй ли пределов сих хранитель Иль гость минутный их? Скажи, земной ли свет Иль небеса твоя обитель?..

И ангел от земли в сиянье предо мной Взлетает; на лице величие смиренья; Взор к небу устремлён: над юною главой Горит звезда преображенья.

Помедли улетать, прекрасный сын небес; Младая Жизнь в слезах простёрта пред тобою… Но где я?.. Всё вокруг молчит… призра́к исчез, И небеса покрыты мглою.

Одна лишь смутная мечта в душе моей Как будто мир земной в ничто преобратился; Как будто та страна знакома стала ей Куда сей чистый ангел скрылся.

Гряди, наш Царь, Твоя дружина Благословляет Твой возврат; Вселенной решена судьбина, И ниспровергнут супостат. Гряди, гряди к стране своей, Наш Царь, наш славный вождь царей.

К Его стопам мечи кровавы; К Его стопам и шлем и щит; Его главу да знамя славы При кликах славы осенит; Ему венцы готовьте в дань — Решившему святую брань.

Наш Царь, в отчизну с поля чести . Твою мы славу принесли; Вот гром, Твоей свершитель мести; Вот знамена еще в пыли; Вот нашей верности алтарь; Пред ним обет наш: честь и Царь!

Младый Наследник полвселенны — Меж нас впервой Ты меч приял; Наш Царь — ко брани ополченный, Ты путь нам к славе указал; Наш вождь — Ты был предтечей нам Везде во сретенье врагам.

Скажи ж, о вождь, где изменилась Твоя дружина пред Тобой? Погибель нас пожрать стремилась — Ее отбил наш твердый строй. Нам взор Царя, как Божий луч, Светил во мгле громовых туч.

Ко мщенью Ты воззвал народы; Ты спас владычество царям; Ты знамена святой свободы Покорным даровал врагам; И Твой покрыл вселенну щит; И брань окованна молчит.

От Немана до океана Твоих трофеев славный ряд; И где парил орел тирана, Там днесь орлы твои парят; И гром, безмолвный в их когтях, На брань и бунт наводит страх.

Но кто на Русь Твою восстанет? Противных нет полкам Твоим; Твой страшный гнев с престола грянет, И север грянет вслед за ним; И, казни вестник, грозный страх, Врагов умчит, как дым и прах.

Гряди, наш Царь, Твоя дружина Благословляет Твой возврат; Вселенной решена судьбина, И ниспровергнут супостат. Гряди, гряди к стране своей, Наш Царь, наш славный вождь царей.

Не узнавай, куда я путь склонила, В какой предел из мира перешла… О друг, я все земное совершила; Я на земле любила и жила. Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья? Без страха верь; обмана сердцу нет; Сбылося все; я в стороне свиданья; И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.

Друг, на земле великое не тщетно; Будь тверд, а здесь тебе не изменят; О милый, здесь не будет безответно Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.

Не унывай: минувшее с тобою; Незрима я, но в мире мы одном; Будь верен мне прекрасною душою; Сверши один начатое вдвоем.

Розы расцветают, Сердце, отдохни; Скоро засияют Благодатны дни, Все с зимой ненастной Грустное пройдет; Сердце будет ясно; Розою прекрасной Счастье расцветет.

Розы расцветают — Сердце, уповай; Есть, нам обещают, Где-то лучший край. Вечно молодая Там весна живет; Там, в долине рая, Жизнь для нас иная Розой расцветет.

Птичкой певицею Быть бы хотел; С юной денницею Я б прилетел Первый к твоим дверям; В них бы порхнул И к молодым грудям Милой прильнул.

Будь я сиянием Дневных лучей, Слитый с пыланием Ярких очей, Щеки б румяные Жарко лобзал, В перси бы рдяные, Вкравшись, пылал.

Если б я сладостным Был ветерком, Веяньем радостным Тайно кругом Милой летал бы я; С долов, с лугов К ней привевал бы я Запах цветов.

Стал бы я, стал бы я Эхом лесов; Всё повторял бы я Милой: любовь... Ах! но напрасное Я загадал; Тайное, страстное Кто выражал?

Птичка, небесный цвет, Бег ветерка, Эха лесной привет Издалека — Быстры, но ясное Нам без речей, Тайное, страстное Всё их быстрей.

Где фиалка, мой цветок? Прошлою весною Здесь поил ее поток Свежею струею?.. Нет ее; весна прошла, И фиалка отцвела.

Розы были там в сени Рощицы тенистой; Оживляли дол они Красотой душистой... Лето быстрое прошло, Лето розы унесло.

Где фиалку я видал, Там поток игривой Сердце в думу погружал Струйкой говорливой... Пламень лета был жесток; Истощенный, смолк поток.

Где видал я розы, там Рощица, бывало, В зной приют давала нам... Что с приютом стало? Ветр осенний бушевал, И приютный лист опал.

Здесь нередко по утрам Мне певец встречался, И живым его струнам Отзыв откликался... Нет его; певец увял; С ним и отзыв замолчал.

К востоку, все к востоку Стремление земли — К востоку, все к востоку Летит моя душа; Далеко на востоке, За синевой лесов, За синими горами Прекрасная живет.

И мне в разлуке с нею Все мнится, что она — Прекрасное преданье Чудесной старины, Что мне она явилась Когда-то в древни дни, Чтоб мне об ней остался Один блаженный сон.

Певцом невинности, любви и красоты Назвал меня поэт, к стихам моим пристрастной. Когда б владел его я лирой сладкогласной, Когда б моих стихов была предметом ты — Я пел бы, всё забыв, одним собой счастливой, И был бы наречен от славы справедливой: Певцом невинности, любви и красоты.

Кто слёз на хлеб свой не ронял, Кто близ одра, как близ могилы, В ночи, бессонный, не рыдал, — Тот вас не знает, вышни силы!

На жизнь мы брошены от вас! И вы ж, дав знаться нам с виною, Страданью выдаете нас, Вину преследуете мздою.

Кольцо души-девицы Я в море уронил; С моим кольцом я счастье Земное погубил. Мне, дав его, сказала: «Носи! не забывай! Пока твоё колечко, Меня своей считай!»

Не в добрый час я невод Стал в море полоскать; Кольцо юркну́ло в воду; Искал… но где сыскать!..

С тех пор мы как чужие Приду к ней — не глядит! С тех пор моё веселье На дне морском лежит!

О ветер полуночный, Проснися! будь мне друг! Схвати со дна колечко И выкати на луг.

Вчера ей жалко стало: Нашла меня в слезах! И что-то, как бывало, Зажглось у ней в глазах! Ко мне подсела с лаской, Мне руку подала, И что-то ей хотелось Сказать, но не могла!

На что твоя мне ласка! На что мне твой привет! Любви, любви хочу я… Любви-то мне и нет!

Ищи, кто хочет, в море Богатых янтарей… А мне моё колечко С надеждою моей.

Прошли, прошли вы, дни очарованья! Подобных вам уж сердцу не нажить! Ваш след в одной тоске воспоминанья! Ах! лучше б вас совсем мне позабыть!

К вам часто мчит привычное желанье — И слёз любви нет сил остановить! Несчастие — об вас воспоминанье! Но более несчастье — вас забыть!

О, будь же грусть заменой упованья! Отрада нам — о счастье слёзы лить! Мне умереть с тоски воспоминанья! Но можно ль жить, — увы! и позабыть!

Стихи, петые на празднике, данном в С.-Петербурге английским послом, лордом Каткартом Сей день есть день суда и мщенья! Сей грозный день земле явил Непобедимость Провиденья И гордых силу пристыдил.

Где тот, пред кем гроза не смела Валов покорных воздымать, Когда ладья его летела С фортуной к берегу пристать?

К стопам рабов бросал он троны, Срывал с царей красу порфир, Сдвигал народы в легионы И мыслил весь заграбить мир.

И где он?.. Мир его не знает! Забыт разбитый истукан! Лишь пред изгнанником зияет Неумолимый океан.

И все, что рушил он, природа Уже красою облекла, И по следам его свобода С дарами жизни протекла!

И честь тому — кто, верный чести, Свободе меч свой посвятил, Кто в грозную минуту мести Лишь благодатию отмстил.

Так! честь ему: и мир вселенной, И царские в венцах главы, И блеск Лютеции спасенной И прах низринутой Москвы!

О нем молитва Альбиона Одна сынов его с мольбой: „Чтоб долго был красой он трона И человечества красой!“

Любезный друг, гусар и Бок! Планетам изменять нимало нам не стыдно! Их путь от нас далек; К тому ж, мой друг, для звезд небесных не обидно, Когда забудешь их на час для звезд земных! Для беспредельности одной они сияют, И в гордости своей совсем не замечают Слепцов, которые из мрачности земной Их куртизируют подзорною трубой! Хоть я и не гусар, но клясться рад с тобой Священным именем пророка, Что, встретившись, как ты, с прекрасною четой, Забыл бы звезды все, Жуковского и Бока! В осьмом часу тебя готов я ждать! Но завяжи глаза, чтоб к нам дойти вернее, Чтобы опять сирены не видать! Близ пропасти слепой всегда пройдет смелее.

Легкий, легкий ветерок, Что так сладко, тихо веешь? Что играешь, что светлеешь, Очарованный поток? Чем опять душа полна? Что опять в ней пробудилось? Что с тобой к ней возвратилось, Перелетная весна? Я смотрю на небеса… Облака, летя, сияют И, сияя, улетают За далекие леса.

Иль опять от вышины Весть знакомая несется? Или снова раздается Милый голос старины? Или там, куда летит Птичка, странник поднебесный, Все еще сей неизвестный Край желанного сокрыт?.. Кто ж к неведомым брегам Путь неведомый укажет? Ах! найдется ль, кто мне скажет: Очарованное Там?

Сон — утешитель! Пусть образу смерти твой образ подобен, Я призываю тебя! посети одинокое ложе! Дай мне покоя! Сколь сладко нам в жизни не чувствовать жизни, Столько ж нам сладко и в смерти не чувствовать смерти.

Мой милый Бок! Не думай, чтоб я был ленивый лежебок! Или пренебрегал твоим кабриолетом, — Нет, нет! но как гусар ты поступил с поэтом! (Как друг-гусар, прошу меня понять): Как друг ты, согласив с своим мое желанье, Спешишь скорей меня обнять, Скорее разделить со мной очарованье, Которое сестра прелестная твоя Своим присутствием вокруг нас разливает — И дружба этому прямую цену знает. Но как гусар ты все смутил, душа моя: Ты хочешь приступом взять мирного поэта; Ты силою кабриолета Затеял, в миг один, весь план его взорвать!.. Послушай: сняв мундир, привычку разрушать Оставь с мундиром и усами! Капитуляция была уж между нами; Стояло в ней: тебе от друга вести ждать; Дождавшись же, за ним в своем кабриолете И налицо во весь опор скакать. Но, видно, это все ты предал жадной Лете И в памяти одну лишь дружбу сохранил! Итак, чтоб памяти ты вновь не утопил, Вот для тебя рецепт от сей чумы ужасной, Вот план мой письменный, по пунктам, точный, ясный: Пункт первый: подождать! Ты знаешь, до Печор я еду провожать Своих друзей — на то дней семь иль восемь сроку. Коль скоро возвращусь, тотчас записку к Боку, И в этом пункт второй — но как ее послать? Не лучше ли тебе меня уж в Дерпте ждать? Мы вместе славно прокатимся! Мой план не весь! еще есть пунктов пять, Но на словах мы лучше объяснимся! Прости! завидуя моим дурным стихам, На месте их теперь желал бы быть я сам.

Р. S. Когда ты через десять дней, По обстоятельствам, за другом и поэтом Не можешь сам скакать с своим кабриолетом, То хоть одних пришли с ним лошадей.

Там небеса и воды ясны! Там песни птичек сладкогласны! О родина! все дни твои прекрасны! Где б ни был я, но все с тобой Душой.

Ты помнишь ли, как под горою Осеребряемый росою, Белелся луч вечернею порою И тишина слетала в лес С небес?

Ты помнишь ли наш пруд спокойный, И тень от ив в час полдня знойный, И над водой от стада гул нестройный, И в лоне вод, как сквозь стекло, Село?

Там на заре пичужка пела; Даль озарялась и светлела; Туда, туда душа моя летела: Казалось сердцу и очам — Все там!..

Певец Бегите в Кремль! На холме том, Где пели наши деды Победну песнь пред Божеством, Мы грянем песнь победы. Зовет Кремля священный глас, Как древле вестник славы; С его высот глядит на нас Орел наш двоеглавый; Бегите в Кремль и стар и млад! При гимнах ликованья, Обымемся, как брата брат Объемлет в час свиданья.

Народ Бегите в Кремль и стар и млад! При гимнах ликованья, Обымемся, как брата брат Объемлет в час свиданья!

Певец О, Кремль отеческий! твой праг Лобзаем в умиленье. Смотрите: на его стенах Отчаянное мщенье След черный впечатлело свой. Казня в безумстве камень, Губитель трепетной рукой На них свой бросил пламень. „Не будь Кремля!“ изрек злодей; Но Кремль стоит священный; Вспылал лишь древний дом Царей, Убийцей оскверненный.

Но ты, Царя венчавший храм!.. Рукой небес хранимый, Светлей вознес ты к небесам Свой крест непобедимый. И ты, Царей минувших прах, Твой сон не возмутился, Когда в пожаре и громах Дух злобы разразился Над тихой сению твоей... О, наш Сион священный, О, Кремль, свидетель славных дней, Красуйся, обновленный!

Народ О, наш Сион священный, О, Кремль, свидетель славных дней, Красуйся, обновленный!

Певец С хвалою первой к Богу сил, Друзья, подымем длани; Он здесь, в Кремле Себя явил Ужасным Богом брани; Он, в заревах по небесам Над рдеющей Москвою Промчавшись, стал в лице врагам Карающей бедою. Он в дым Москвы Себя облек, И знамением мести, Как пред Израилем, потек Перед полками чести.

И славою Ему вослед Шумели их знамена; При звучном клике их побед Распались цепи плена; На брань пошли рука с рукой Владыки и народы; И грянул страшный Божий бой, И гимн Его свободы... Греми ж торжественно в Кремле Днесь: „Богу в вышних слава! Живущим радость! мир земле! И Вечному держава!“

Народ Греми ж торжественно в Кремле Днесь: „Богу в вышних слава! Живущим радость! мир земле! И Вечному держава!“

Певец Тебе Россию, Царь земли! Народ Твой уповает: Прими ее и повели, Да славой процветает! Да сила, иноземным страх, Брежет ее пределы; Да на святых ее полях Сияет мир веселый; Да нравов древних чистотой Союз семей хранится; Да в них с невинной простотой Свет знаний водворится.

О! повели, чтоб наш Орел, Вселенной страж могучий, Спокоен на громах сидел; А в брани вражьи тучи, Как ныне, грудью пробивал, И под небесны своды Всегда при кликах возлетал Спасенья и свободы. Вели, да восшумят моря Под русскими рулями, И слава русского Царя Восцарствуй над водами.

Вели, да помнит Славянин, Что он наследник славы, Что он великих предков сын, Которых меч кровавый И древле был противным страх... Друзья! отцы пред нами; На тех же мы цветем полях, Под теми ж небесами, Где чада славы расцвели; Пред нами та ж дорога, По коей деды протекли За Русь, Царя и Бога.

О Русь, да наш язык прильпнет Иссохнувший к гортани, Да крепость древняя спадет С увядшей нашей длани, Когда престанешь ты для нас — И в час борьбы кровавой, И в нощь, и в день, и в смертный час — Быть радостью и славой!.. А Ты, Всевышний, наш обет Прими в Твою десную, И горней благодати свет Пролей на Русь святую.

Народ Прими, Всевышний, наш обет, Прими в Твою десную, И горней благодати свет Пролей на Русь святую.

Певец Храни Царя! Царю пошли Твое благословенье. Ему все радости земли! Тебе ж благодаренье За царственную высоту Его души благия; За чистой славы красоту, В какой им днесь Россия; За первенство среди Царей, Отъятое не бранью, Но искуплением людей И миротворной дланью;

За твердое презренье бед; За благость в правой мести; За кротость на верху побед И верность Царской чести; За блеск, в каком умел явить Он доблесть Славянина; За сладкий жребий наш: любить, Как друга, Властелина — О всемогущий Царь земли, Тебе благодаренье! Храни Его, Ему пошли Твое благословенье!

Храни Его! то общий клик С Кремлевския вершины... И угасающий старик, В виду своей кончины Молящий ясных дней сынам, И брани сын ретивый, Привыкший, к трепету врагам, Знамена горделивы, Царем ведомый, воздвизать; И юноша цветущий, Минутой славы заблистать В волненьи сердца ждущий;

И безмятежный селянин, Воспитанник природы, И смелый просвещенья сын, Алкающий свободы Воспламенить во благо свой Светильник вдохновенный — Все, все с молитвою одной К Тебе, Царю вселенны: Твою щедроту посели Н ад Царскою главою, Чтоб долго был красой земли, И трона красотою.

Народ Твою щедроту посели Над Царскою главою, Чтоб долго был красой земли, И трона красотою.

Певец Тебе спасительную рать! Тебе вождей спасенья! На них да снидет благодать; На них благословенья С Кремлевских благодарных стен. Их груди, как твердыни, От нас отбили срам и плен, И бешенство гордыни. Москва, они твоим стенам Рекли: „оденьтесь в пламень; Взлетите гибелью врагам; Будь ратник — каждый камень“.

И мщенье — грозный их обет; Ему не изменили: Твоей дружиной, Царь побед, Они себя явили. Бестрепетны сквозь зной и хлад, Сквозь пепельны пустыни, Пронзая силой сильных ряд, Перунами твердыни, На мышцу мышцу, грудь на грудь, И брань самой природе, Кровавый протоптали путь И чести и свободе.

Везде, во славу Бога сил, Воздвиглись их знамена; Орел свободных — раздробил Орла рабов, и Сена, Послышав гром их, чрез поля Помчала обновленье — И за развалины Кремля Парижу мзда: спасенье. И се на родину стеклись; В ножнах уж меч кровавый... О Кремль священный, оживись! Яви им пепел славы!

Стекитесь, чада и отцы, Младые девы, жены, На их главы надеть венцы, Их увенчать знамены, С рамен могучих снять щиты, Принять из рук их громы, Узреть возлюбленны черты, Услышать глас знакомый. Се на Кремлевской высоте, Еще под прахом брани, Стоят в смиренной красоте, И к вам простерли длани...

Благословляем ваш возврат В отчизну с поля чести! Святое титло верных чад Ценой кровавой мести, Ценою ран купили вы... Здесь, на скале пожарной, На ваши бодрые главы Рукою благодарной Отчизна славная кладет Печать любви и славы, И слезы исцеленья льет На раны их кровавы...

На них, на них Твой крепкий щит Склони, о Вседержитель, Да и пред мирными дрожит, Как в бранный день, губитель.

Народ На них, на них Твой крепкий щит Склони, о Вседержитель, Да и пред мирными дрожит, Как в бранный день, губитель.

Певец Простри, Всевышний, длань Твою На бранным сном почивших, За Русь главы свои в бою, За правду положивших; Введи их в ту бессмертну сень, Где мир Твой обитает, Да Твой незаходимый день Им радостью сияет; Да там для них о жизни сей Живет воспоминанье; Да будут родины своей И щит и упованье.

Друзья, с молитвою о нем, О старце, о великом!.. О наш герой, когда с мечом, С покойным светлым ликом, Во храме, об руку Царя, Младый под сединами, Перед святыней алтаря, Внимаем небесами, Обет спасенья ты изрек, Мы мнили, ослепленны — Забыв, что вождь наш человек — Что дни твои нетленны...

И где же ты, о вождь побед? Мы гимн поем спасенья: Почто ж спасителя здесь нет? На праздник Провиденья Мы ныне в Кремль свой притекли... А наш герой не с нами? Здесь громы вражески в пыли Безмолвными рядами; Здесь их разбитые щиты, Их знамена кровавы; Здесь наша слава... где же ты, Создатель нашей славы?..

Друзья, сей день да освятит О нем воспоминанье; Да к тени бранной долетит Отечества призванье; На верхних славы ступенях Ему рука судьбины, При блеске молний, при громах, Постлала одр кончины; На нем простерт, он угасал, Как вечер светозарной, И, угасающий, внимал Отчизне благодарной...

Почий же в славе, наш герой! Да при твоей гробнице Архистратиг, соратник твой, С мечом небес в деснице, Страж пепла твоего, сидит; Пред ней, неугасимый, Да пламенник любви горит, Отчизною хранимый. И будь сей огнь священный знак, Что свыше Провиденье На Русь, сквозь самый бедствий мрак, Сияет во спасенье.

И вы, которых бурный бой Похитил средь полета, Вы, быстро за рубеж земной Утекшие из света, Друзья, благословенье вам! Вы пали за отчизну; И здесь, прискорбная, сынам Она свершает тризну; И Кремль ее преобращен В алтарь благодаренья; На нем был первый воспален Светильник Провиденья.

Вы, в память чадам поздних лет, Своим геройским прахом Спасенный одарили свет; И враг свободы с страхом От зеленеющих холмов, Где пепел ваш хранится, Как от карающих богов, Смятенный, отстранится; Они народам будут весть, Сколь шатки зданья силы — Вы проповедовать им: честь! Оставили могилы.

Здесь всё в воспоминанье вам; Сей пир Кремля священный; Сей гимнами гремящий храм; Сей град, за честь сожженный; И сей народ, толпа семей, Ликующих в покое — Все вы! всё нам от ваших дней Наследие святое!.. Простри ж, Всевышний, длань Твою На бранным сном почивших, За Русь главы свои в бою, За правду положивших.

Народ Простри, Всевышний, длань Твою На бранным сном почивших, За Русь главы свои в бою, За правду положивших.

Певец Тебе России верных чад, Подпор могущих трону!.. О! как их двинул царский взгляд Отчизне в оборону! Летят! огню домы, поля! Перунам грудь и длани! И грозно Русская земля Встает гигантом брани! Гремит ее призывный щит... И, гневом мести рдея, Войной Иртыш и Дон шумит, Войной скалы Рифея.

Калмык, Башкир, Черкес и Финн К знаменам побежали, И все оградой из дружин Кругом престола стали... Где ж враг?.. о Русская земля, Готов твой пир священный! И се! на высоте Кремля, И селянин смиренный, И верный славных предков сын, И алтаря служитель, К Тебе, ликуя, глас един Возносят, Вседержитель!

Вы, чада бодрственных сынов, Потомки знаменитых, Близ их изрубленных щитов, Близ их кольчуг разбитых, Свои кольчуги и щиты Повесьте в отчем доме; На них чудесных дел черты, Для чад, при бранном громе, Мечом кровавым врезал враг; Пускай на их обломках Хранится повесть об отцах Великая в потомках.

Вам подвиг новый предлежит: Величие в покое. Да сладкий мир не изменит Вас, неизменных в бое; Да вкруг вас тишина цветет, Устройство и свобода; Да вам покорная дает Сторичну дань природа; К зерцалу — совесть и закон; В семействе — чисты нравы; Без рабства верность — перед трон; Пред Бога — души правы.

Ты ж, чудо верности, народ, Покорностью могущий, Цвети! да заградится вход В твои смиренны кущи Судьбы посланницам-бедам; Да плуг трудолюбивый Дарует жизнь твоим полям. Умеренным счастливый, Чужд развратительных сует, Презрев роскошных негу, Теки беспечно через свет К спасительному брегу.

А Ты их, Вышний, осени Отеческой рукою: Да будут благ Твоих они Достойны пред Тобою.

Народ Детей, Всевышний, осени Отеческой рукою: Да будут благ Твоих они Достойны пред Тобою.

Певец Тебе народов и Царей!.. Да знает всяк властитель, Что он лишь мудрости Твоей Безвластный совершитель... Вы, неподвижные в пыли, Невольники могилы, Цари — смутители земли, Цари — земли светилы, Призраки! встаньте из гробов На голос, к вам зовущий! Кто были вы: друзья богов, Иль боги всемогущи?

О нет! орудие одно В деснице Провиденья... Внимай! внимай! летит Оно С жезлом мироправленья Над темной бездною времен, И с вечной колесницы Судьбы держав, судьбы племен Бросает из десницы. Кто быстрый переменит ток? Чья сила? чья упорность? Летит... а нам Его урок: „Умеренность, покорность!“

О! совершись, святой завет! В одну семью, народы! Цари, в один отцев совет! Будь, сила, щит свободы! Дух благодати, пронесись Над мирною вселенной, И вся земля совокупись В единый град нетленный! В совет к царям, небесный Царь! Символ им: Провиденье! Трон власти, обратись в алтарь! В любовь повиновенье!

Утихни, ярый дух войны; Не жизни истребитель, Будь жизни благ и тишины И вечных прав хранитель. Ты, мудрость смертных, усмирись Пред мудростию Бога, И в мраке жизни озарись, К небесному дорога. Будь, Вера, твердый якорь нам Средь волн безвестных рока, И ты, в нерукотворный храм Свети, Звезда востока.

Певец и народ Свети, свети, Звезда небес! К ней взоры! к ней желанья! К ней, к ней, за тайну сих завес, Земные упованья! Там всё, что здесь пленило нас Явлением мгновенным, Что взял у жизни смертный час, Воскреснет обновленным. Рука с рукой! вождю вослед! В одну, друзья, дорогу! И с нами в братском хоре, свет, Пой: слава в вышних Богу!

Заснув на холме луговом, Вблизи большой дороги, Я унесен был легким сном Туда, где жили боги.

Но я проснулся наконец И смутно озирался: Дорогой шел младой певец И с пеньем удалялся.

Вдали пропал за рощей он — Но струны все звенели. Ах! не они ли дивный сон Мне на душу напели?

Куда мне голову склонить? Покинут я и сир; Хотел бы весело хоть раз Взглянуть на божий мир.

И я в семье моих родных Когда-то счастлив был; Но горе спутник мой с тех пор, Как я их схоронил.

Я вижу замки богачей И их сады кругом... Моя ж дорога мимо их С заботой и трудом.

Но я счастливых не дичусь; Моя печаль в тиши; Я всем веселым рад сказать: Бог помочь! от души.

О щедрый Бог, не вовсе ж я Тобою позабыт; Источник милости твоей Для всех равно открыт.

В селенье каждом есть твой храм С сияющим крестом, С молитвой сладкой и с твоим Доступным алтарем.

Мне светит солнце и луна; Любуюсь на зарю; И, слыша благовест, с тобой, Создатель, говорю.

И знаю: будет добрым пир В небесной стороне; Там буду праздновать и я; Там место есть и мне.

Дорогой шла девица; С ней друг ее младой; Болезненны их лица; Наполнен взор тоской.

Друг друга лобызают И в очи и в уста — И снова расцветают В них жизнь и красота.

Минутное веселье! Двух колоколов звон: Она проснулась в келье; В тюрьме проснулся он.

Дети, овсяный кисель на столе; читайте молитву; Смирно сидеть, не марать рукавов и к горшку не соваться; Кушайте: всякий нам дар совершен и даяние благо; Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. В поле отец посеял овес и весной заскородил. Вот господь бог сказал: поди домой, не заботься; Я не засну; без тебя он взойдет, расцветет и созреет. Слушайте ж, дети: в каждом зернышке тихо и смирно Спит невидимкой малютка-зародыш. Долго он, долго Спит, как в люльке, не ест, и не пьет, и не пикнет, доколе В рыхлую землю его не положат и в ней не согреют. Вот он лежит в борозде, и малютке тепло под землею; Вот тихомолком проснулся, взглянул и сосет, как младенец, Сок из родного зерна, и растет, и невидимо зреет; Вот уполз из пелен, молодой корешок пробуравил; Роется вглубь, и корма ищет в земле, и находит. Что же?.. Вдруг скучно и тесно в потемках... «Как бы проведать, Что там, на белом свете, творится?..» Тайком, боязливо Выглянул он из земли... Ах! царь мой небесный, как любо! Смотришь — господь бог ангела шлет к нему с неба: «Дай росинку ему и скажи от создателя: здравствуй». Пьет он... ах! как же малюточке сладко, свежо и свободно. Рядится красное солнышко; вот нарядилось, умылось, На горы вышло с своим рукодельем; идет по небесной Светлой дороге; прилежно работая, смотрит на землю, Словно как мать на дитя, и малютке с небес улыбнулось, Так улыбнулось, что все корешки молодые взыграли. «Доброе солнышко, даром вельможа, а всякому ласка!» В чем же его рукоделье? Точи́т облачко дождевое. Смотришь: посмеркло; вдруг каплет; вдруг полилось, зашумело. Жадно зародышек пьет; но подул ветерок — он обсохнул, «Нет (говорит он), теперь уж под землю меня не заманят. Что мне в потемках? здесь я останусь; пусть будет что, будет». Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. Ждет и малюточку тяжкое время: темные тучи День и ночь на небе стоят, и прячется солнце; Снег и метель на горах, и град с гололедицей в поле. Ах! мой бедный зародышек, как же он зябнет! как ноет! Что с ним будет? земля заперлась, и негде взять пищи. «Где же (он думает) красное солнышко? Что не выходит? Или боится замерзнуть? Иль и его нет на свете? Ах! зачем покидал я родимое зернышко? дома Было мне лучше; сидеть бы в приютном тепле под землею». Детушки, так-то бывает на свете; и вам доведется Вчуже, меж злыми, чужими людьми, с трудом добывая Хлеб свой насущный, сквозь слезы сказать в одинокой печали: «Худо мне; лучше бы дома сидеть у родимой за печкой...» Бог вас утешит, друзья; всему есть конец; веселее Будет и вам, как былиночке. Слушайте: в ясный день майский Свежесть повеяла... солнышко яркое на горы вышло, Смотрит: где наш зародышек? что с ним? и крошку целует. Вот он ожил опять и себя от веселья не помнит. Мало-помалу оделись поля муравой и цветами; Вишня в саду зацвела, зеленеет и слива, и в поле Гуще становится рожь, и ячмень, и пшеница, и просо; Наша былиночка думает: «Я назади не останусь!» Кстати ль! листки распустила... кто так прекрасно соткал их? Вот стебелек показался... кто из жилочки в жилку Чистую влагу провел от корня до маковки сочной? Вот проглянул, налился и качается в воздухе колос... Добрые люди, скажите: кто так искусно развесил Почки по гибкому стеблю на тоненьких шелковых нитях? Ангелы! кто же другой? Они от былинки к былинке По́ полю взад и вперед с благодатью небесной летают. Вот уж и цветом нежный, зыбучий колосик осыпан: Наша былинка стоит, как невеста в уборе венчальном. Вот налилось и зерно и тихохонько зреет; былинка Шепчет, качая в раздумье головкой: я знаю, что будет. Смотришь: слетаются мошки, жучки молодую поздравить, Пляшут, толкутся кругом, припевают ей: многие лета; В сумерки ж, только что мошки, жучки позаснут и замолкнут, Тащится в травке светляк с фонарем посветить ей в потемках. Кушайте, светы мои, на здоровье; господь вас помилуй. Вот уж и троицын день миновался, и сено скосили; Собраны вишни; в саду ни одной не осталося сливки; Вот уж пожали и рожь, и ячмень, и пшеницу, и просо; Уж и на жниво сбирать босиком ребятишки сходились Колос оброшенный; им помогла тихомолком и мышка. Что-то былиночка делает? О! уж давно пополнела; Много, много в ней зернышек; гнется и думает: «Полно; Время мое миновалось; зачем мне одной оставаться В поле пустом меж картофелем, пухлою репой и свеклой?» Вот с серпами пришли и Иван, и Лука, и Дуняша; Уж и мороз покусал им утром и вечером пальцы; Вот и снопы уж сушили в овине; уж их молотили С трех часов поутру до пяти пополудни на риге; Вот и Гнедко потащился на мельницу с возом тяжелым; Начал жернов молоть; и зернышки стали мукою; Вот молочка надоила от пестрой коровки родная Полный горшочек; сварила кисель, чтоб детушкам кушать; Детушки скушали, ложки обтерли, сказали: «спасибо».

Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!

Как все молчит!.. В полночной глубине Окрестность вся как будто притаилась; Нет шороха в кустах; тиха дорога; В пустой дали не простучит телега, Не скрипнет дверь; дыханье не провеет, И коростель замолк в траве болотной. Все, все теперь под занавесом спит; И легкою ль, неслышною стопою Прокрался здесь бесплотный дух... не знаю. Но чу... там пруд шумит; перебираясь По мельничным колесам неподвижным, Сонливою струёй бежит вода; И ласточка тайком ползет по бревнам Под кровлю; и сова перелетела По небу тихому от колокольни; И в высоте, фонарь ночной, луна Висит меж облаков и светит ясно, И звездочки в дали небесной брезжут... Не так же ли, когда осенней ночью, Измокнувший, усталый от дороги, Придешь домой, еще не видишь кровель, А огонек уж там и тут сверкает?.. Но что ж во мне так сердце разгорелось? Что на душе так радостно и смутно? Как будто в ней по родине тоска! Я плачу... но о чем? И сам не знаю!

Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!

Пускай темно на высоте; Сияют звезды в темноте. То свет родимой стороны; Про нас они там зажжены.

Куда идти мне? В нижнюю деревню, Через кладбище?.. Дверь отворена. Подумаешь, что в полночь из могил Покойники выходят навестить Свое село, проведать, все ли там, Как было в старину. До сей поры, Мне помнится, еще ни одного Не встретил я. Не прокричать ли: полночь! Покойникам?.. Нет, лучше по гробам Пройду я молча, есть у них на башне Свои часы. К тому же... как узнать! Прошла ль уже их полночь или нет? Быть может, что теперь лишь только тьма Сгущается в могилах... ночь долга; Быть может также, что струя рассвета Уже мелькнула и для них... кто знает? Как смирно здесь! знать, мертвые покойны? Дай бог!.. Но мне чего-то страшно стало. Не все здесь умерло: я слышу, ходит На башне маятник... ты скажешь, бьется Пульс времени в его глубоком сне. И холодом с вершины дует полночь; В лугу ее дыханье бродит, тихо Соломою на кровлях шевелит И пробирается сквозь тын со свистом, И сыростью от стен церковных пашет — Окончины трясутся, и порой Скрипит, качаясь, крест — здесь подувает Оно в открытую могилу... Бедный Фриц! И для тебя готовят уж постелю, И каменный покров лежит при ней, И на нее огни отчизны светят.

Как быть! а всем одно, всех на пути Застигнет сон... что ж нужды! все мы будем На милой родине; кто на кладбище Нашел постель — в час добрый; ведь могила Последний на земле ночлег; когда же Проглянет день и мы, проснувшись, выйдем На новый свет, тогда пути и часу Не будет нам с ночлега до отчизны.

Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!

Сияют звезды с вышины, То свет родимой стороны: Туда через могилу путь; В могиле ж... только отдохнуть.

Где был я? где теперь? Иду деревней; Прошел через кладбище... Все покойно И здесь и там... И что ж деревня в полночь? Не тихое ль кладбище? Разве там, Равно как здесь, не спят, не отдыхают От долгия усталости житейской, От скорби, радости, под властью Бога, Здесь в хижине, а там в сырой земле, До ясного, небесного рассвета? А он уж недалёко... Как бы ночь Ни длилася и неба ни темнила, А все рассвета нам не миновать. Деревню раз, другой я обойду — И петухи начнут мне откликаться, И воздух утренний начнет в лицо Мне дуть; проснется день в бору, отдернет Небесный занавес, и утро тихой Струёй прольется в сумрак; наконец Посмотришь: холм, и дол, и лес сияют; Все встрепенулося; там ставень вскрылся, Там отворилась дверь; и все очнулось, И всюду жизнь свободная взыграла. Ах! царь небесный, что за праздник будет, Когда последняя промчится ночь! Когда все звезды, малые, большие, И месяц, и заря, и солнце вдруг В небесном пламени растают, свет До самой глубины могил прольется, И скажут матери младенцам: утро! И всё от сна пробудится; там дверь Тяжелая отворится, там ставень; И выглянут усопшие оттуда!.. О, сколько бед забыто в тихом сне! И сколько ран глубоких в самом сердце Исцелено! Встают, здоровы, ясны; Пьют воздух жизни; он вливает крепость Им в душу... Но когда ж тому случиться?

Полночь било; в добрый час! Спите, Бог не спит за нас!

Еще лежит на небе тень; Еще далеко светлый день; Но жив Господь, он знает срок: Он вышлет утро на восток.

Разговор на дороге, ведущей в Базель, в виду развалин замка Ретлера, вечером

Внук Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит в мысль: что, если то ж случится И с нашей хижинкой?.. Как страшно там! Ты скажешь: смерть сидит на этих камнях. А домик наш?.. Взгляни: как будто церковь, Светлеет на холме, и окна блещут. Скажи ж, как может быть, чтобы и с ним Случилось то ж, что с этим старым замком?

Дедушка Как может быть?.. Ах! друг мой, это будет. Всему черед: за молодостью вслед Тащится старость: все идет к концу И ни на миг не постоит. Ты слышишь: Без умолку шумит вода; ты видишь: На небесах сияют звезды; можно Подумать, что они ни с места... нет! Все движется, приходит и уходит. Дивись, как хочешь, друг, а это так. Ты молод; я был также молод прежде, Теперь уж все иное... старость, старость! И что ж? Куда бы я ни шел — на пашню, В деревню, в Базель — все иду к кладбищу! Я не тужу... и ты, как я, созреешь. Тогда посмотришь, где я?.. Нет меня! Уж вкруг моей могилы бродят козы; А домик, между тем, дряхлей, дряхлей; И дождь его сечет, и зной палит, И тихомолком червь буравит стены, И в кровлю течь, и в щели свищет ветер... А там и ты закрыл глаза; детей Сменили внуки; то чини, другое; А там и нечего чинить... все сгнило! А поглядишь: лет тысяча прошло — Деревня вся в могиле; где стояла Когда-то церковь, там соха гуляет.

Внук Ты шутишь: быть не может!

Дедушка ‎Будет, будет! Дивись, как хочешь, друг; а это так! Вот Базель наш... сказать, прекрасный город! Домов не счесть — иной огромней церкви; Церквей же боле, чем в иной деревне Домов; все улицы кипят народом; И сколько ж добрых там людей!.. Но что же? Как многих нет, которых я, бывало, Встречал там... где они? Лежат давно За церковью и спят глубоким сном. Но только ль, друг? Ударит час — и Базель Сойдет в могилу; кое-где, как кости, Выглядывать здесь будут из земли: Там башня, там стена, там свод упадший На них же, по местам, береза, куст, И мох седой, и в нем на гнездах цапли... Жаль Базеля! А если люди будут Все так же глупы и тогда, как нынче, То заведутся здесь и привиденья, И черный волк, и огненный медведь, И мало ли...

Внук ‎Не громко говори; Дай мост нам перейти; там у дороги, В кустарнике, прошедшею весной Похоронен утопленник. Смотри, Как пятится Гнедко и уши поднял; Глядит туда, как будто что-то видит.

Дедушка Молчи, глупец; Гнедко пужлив: там куст Чернеется — оставь в покое мертвых, Нам их не разбудить; а речь теперь О Базеле; и он в свой час умрет. И много, много лет спустя, быть может, Здесь остановится прохожий: взглянет Туда, где нынче город... там все чисто, Лишь солнышко над пустырем играет; И спутнику он скажет: „В старину Стоял там Базель; эта груда камней В то время церковью Петра была... Жаль Базеля“.

Внук ‎Как может это статься?

Дедушка Не верь иль верь, а это не минует. Придет пора — сгорит и свет. Послушай: Вдруг о полуночи выходит сторож — Кто он, не знают — он не здешний; ярче Звезды блестит он и гласит: Проснитесь! Проснитесь, скоро день!.. Вдруг небо рдеет И загорается, и гром сначала Едва стучит; потом сильней, сильней; И вдруг отвсюду загремело; страшно Дрожит земля; колокола гудят И сами свет сзывают на молитву: И вдруг... все молится; и всходит день — Ужасный день: без утра и без солнца; Все небо в молниях, земля в блистанье; И мало ль что еще!.. Все, наконец, Зажглось, горит, горит и прогорает До дна, и некому тушить, и само Потухнет... Что ты скажешь? Какова Покажется тогда земля?

Внук ‎Как страшно! А что с людьми, когда земля сгорит?

Дедушка С людьми?.. Людей давно уж нет: они... Но где они?.. Будь добр; смиренным сердцем Верь Богу; береги в душе невинность — И все тут!.. Посмотри: там светят звезды; И что звезда, то ясное селенье; Над ними ж, слышно, есть прекрасный город; Он невидим... но будешь добр, и будешь В одной из звезд, и будет мир с тобою; А если Бог посудит, то найдешь Там и своих: отца, и мать, и... деда. А может быть, когда идти случится По Млечному Пути в тот тайный город, — Ты вспомнишь о земле, посмотришь вниз И что ж внизу увидишь? Замок Ретлер. Все в уголь сожжено; а наши горы, Как башни старые, чернеют; вкруг Зола; в реке воды нет, только дно Осталося пустое — мертвый след Давнишнего потока; и все тихо, Как гроб. Тогда товарищу ты скажешь: „Смотри: там в старину земля была; Близ этих гор и я живал в ту пору, И пас коров, и сеял, и пахал; Там деда и отца отнес в могилу; Был сам отцом, и радостного в жизни Мне было много; и Господь мне дал Кончину мирную... и здесь мне лучше“.

Знайте, с Олимпа Являются боги К нам не одни;

Только что Бахус придет говорливый, Мчится Эрот, благодатный младенец; Следом за ними и сам Аполлон.

Слетелись, слетелись Все жители неба, Небесными полно Земное жилище.

Чем угощу я, Земли уроженец, Вечных богов? Дайте мне вашей, бессмертные, жизни! Боги! что, смертный, могу поднести вам? К вашему небу возвысьте меня!

Прекрасная радость Живет у Зевеса! Где нектар? налейте, Налейте мне чашу!

Нектара чашу Певцу, молодая Геба, подай! Очи небесной росой окропите; Пусть он не зрит ненавистного Стикса, Быть да мечтает одним из богов!

Шумит, заблистала Небесная влага, Спокоилось сердце, Провидели очи.

О грустном написать я должен в твой альбом. Могу ль желанию такому покориться? При мысли о тебе, невольно под пером Одно веселое родится; При мысли о тебе, невольно твой поэт Воображеньем жизнь земную украшает; Жилищем радости он видит здешний свет И имя грусти забывает.

Я предсказатель! Радость за горем пришла! Заменило Небо, что отнято им! Будь же утешен, отец! Двух ты имеешь сынов! Твой младший с тобою, твой старший Будет, как ангел, с небес милого брата хранить.

«Скажи, что так задумчив ты? Всё весело вокруг; В твоих глазах печали след; Ты, верно, плакал, друг?»

«О чём грущу, то в сердце мне Запало глубоко; А слёзы... слёзы в сладость нам; От них душе легко».

«К тебе ласкаются друзья, Их ласки не дичись; И что бы ни утратил ты, Утратой поделись».

«Как вам, счастливцам, то понять, Что понял я тоской? О чем… но нет! оно моё, Хотя и не со мной».

«Не унывай же, ободрись; Ещё ты в цвете лет; Ищи — найдёшь; отважным, друг, Несбыточного нет».

«Увы! напрасные слова! Найдёшь — сказать легко; Мне до него, как до звезды Небесной, далеко».

«На что ж искать далеких звёзд? Для неба их краса; Любуйся ими в ясну ночь, Не мысли в небеса».

«Ах! я любуюсь в ясный день; Нет сил и глаз отвесть; А ночью… ночью плакать мне, Покуда слёзы есть».

На ту знакомую гору Сто раз я в день прихожу; Стою, склоняся на посох, И в дол с вершины гляжу.

Вздохнув, медлительным шагом Иду вослед я овцам И часто, часто в долину Схожу, не чувствуя сам.

Весь луг по-прежнему полон Младой цветов красоты; Я рву их — сам же не знаю, Кому отдать мне цветы.

Здесь часто в дождик и в грозу Стою, к земле пригвожден; Все жду, чтоб дверь отворилась… Но то обманчивый сон.

Над милой хижинкой светит, Видаю, радуга мне… К чему? Она удалилась! Она в чужой стороне!

Она все дале! все дале! И скоро слух замолчит! Бегите ж, овцы, бегите! Здесь горе душу томит!

Я знаю край! там негой дышит лес, Златой лимон горит во мгле древес, И ветерок жар неба холодит, И тихо мирт и гордо лавр стоит… Там счастье, друг! туда! туда Мечта зовет! Там сердцем я всегда!

Там светлый дом! на мраморных столбах Поставлен свод; чертог горит в лучах; И ликов ряд недвижимых стоит; И, мнится, их молчанье говорит… Там счастье, друг! туда! туда Мечта зовет! Там сердцем я всегда!

Гора там есть с заоблачной тропой! В туманах мул там путь находит свой; Драконы там мутят ночную мглу; Летит скала и воды на скалу!.. О друг, пойдем! туда! туда Мечта зовет!.. Но быть ли там когда?

Снова лес и дол покрыл Блеск туманный твой: Он мне душу растворил Сладкой тишиной.

Ты блеснул… и просветлел Тихо темный луг: Так улыбкой наш удел Озаряет друг.

Скорбь и радость давних лет Отозвались мне, И минувшего привет Слышу в тишине.

Лейся, мой ручей, стремись! Жизнь уж отцвела; Так надежды пронеслись; Так любовь ушла.

Ах! то было и моим, Чем так сладко жить, То, чего, расставшись с ним, Вечно не забыть.

Лейся, лейся, мой ручей, И журчанье струй С одинокою моей Лирой согласуй.

Счастлив, кто от хлада лет Сердце охранил, Кто без ненависти свет Бросил и забыл,

Кто делит с душой родной, Втайне от людей, То, что презрено толпой Или чуждо ей.

Месяц Травный, нахмурясь, престол свой отдал Изоку; Пылкий Изок появился, но пасмурен, хладен, насуплен; Был он отцом посаженым у мрачного Грудня. Грудень, известно, Очень давно за Зимой волочился; теперь уж они обвенчались. С свадьбы Изок принес два дождя, пять луж, три тумана. (Рад ли, не рад ли, а надобно было принять их в подарок). Он разложил пред собою подарки и фыркал. Меж тем собирался Тихо на береге Карповки (славной реки, где водятся карпы, Где, по преданию, Карп-Богатырь кавардак по субботам Ел, отдыхая от славы), на береге Карповки славной В семь часов ввечеру Арзамас двадесятый. Под сводом Новосозданного храма, на коем начертано имя Вещего Штейна, породой германца, душой арзамасца, Сел Арзамас за стол с величавостью скромной и мудрой наседки; Сел Арзамас — и явилось в тот миг небывалое чудо: Нечто пузообразное, пупом венчанное вздулось, Громко взбурчало, и вдруг гармонией Арфы стало бурчанье. Члены смутились, Реин дернул за кофту Старушку, С страшной перхотой Старушка бросилась в руки Варвику, Журка клюнул Пустынника, тот за хвост Асмодея, Начал бодать Асмодей Громобоя, а этот облапил, Сморщась, как дряхлый сморчок, Светлану. Одна лишь Кассандра Тихо и ясно, как пень благородный, с своим протоколом, Ушки сжавши и рыльце подняв к милосердому небу, В креслах сидела. „Уймись, Арзамас! — возгласила Кассандра. — Или гармония пуза Эоловой Арфы тебя изумила? Тише ль бурчало оно в часы пресыщенья, когда им Водка, селедка, конфеты, котлеты, клюква и брюква Быстро, как вечностью годы и жизнь, поглощались? Знай же, что ныне пузо бурчит и хлебещет недаром; Мне — Дельфийский треножник оно. Прорицаю, внимайте!“ Взлезла Кассандра на пузо, села Кассандра на пузе; Стала с пуза Кассандра, как древле с вершины Синая Вождь Моисей ко евреям, громко вещать к арзамасцам: „Братья-друзья арзамасцы! В пузе Эоловой Арфы Много добра. Не одни в нем кишки и желудок. Близко пуза, я чувствую, бьется, коышется сердце! Это сердце, как Весты лампада, горит не сгорая. Бродит, я чувствую, в темном Дедале, поблизости пуза, Честный отшельник — душа; она в своем заточенье Все отразила прельщенья бесов и душиста добротой! (Так говорит об ней Николай Карамзин, наш историк). Слушайте ж, вот что душа из пуза инкогнито шепчет: Полно тебе, Арзамас, слоняться бездельником! Полно Нам, как портным, сидеть на катке и шить на халдеев, Сгорбясь, дурацкие шапки из пестрых лоскутьев Беседных; Время проснуться!.. Я вам пример. Я бурчу, забурчите ж, Братцы, и вы, и с такой же гармонией сладкою. Время, Время летит. Нас доселе сбирала беспечная шутка; Несколько ясных минут украла она у бесплодной Жизни. Но что же? Она уж устала иль скоро устанет. Смех без веселости — только кривлянье! Старые шутки — Старые девки! Время прошло, когда по следам их Рой обожателей мчался! теперь позабыты; в морщинах, Зубы считают, в разладе с собою, мертвы не живши. Бойся ж и ты, Арзамас, чтоб не сделаться старою девкой. Слава — твой обожатель; скорее браком законным С ней сочетайся! иль будешь бездетен, иль, что еще хуже, Будешь иметь детей незаконных, не признанных ею, Светом отверженных, жалких, тебе самому в посрамленье. О арзамасцы! все мы судьбу испытали; у всех нас В сердце хранится добра и прекрасного тайна; но каждый, Жизнью своей охлажденный, к сей тайне уж веру теряет; В каждом душа, как светильник, горящий в пустыне, Свет одинокий окрестныя мглы не осветит. Напрасно Нам он горит, он лишь мрачность для наших очей озаряет. Что за отрада нам знать, что где-то в такой же пустыне Так же тускло и тщетно братский пылает светильник? Нам от того не светлее! Ближе, друзья, чтоб друг друга Видеть в лицо и, сливши пламень души (неприступной Хладу убийственной жизни), достоинства первое благо (Если уж счастья нельзя) сохранить посреди измененья! Вместе — великое слово! Вместе, твердит, унывая, Сердце, жадное жизни, томяся бесплодным стремленьем. Вместе! Оно воскресит нам наши младые надежды. Что мы розно? Один, увлекаем шумным потоком Скучной толпы, в мелочных затерялся заботах. Напрасно Ищет себя, он чужд и себе и другим; каменеет, К мертвому рабству привыкнув, и, цепи свои презирая, Их разорвать не стремится. Другой, потеряв невозвратно В миг единый все, что было душою полжизни, Вдруг меж развалин один очутился и нового зданья Строить не смеет; и если бы смел, то где ж ободритель, Дерзкий создатель — Младость, сестра Вдохновенья? Над грудой развалин Молча стоит он и с трепетом смотрит, как Гений унывший Свой погашает светильник. Иной самому себе незнакомец, Полный жизни мертвец, себя и свой дар загвоздивший В гроб, им самим сотворенный, бьется в своем заточенье: Силен свой гроб разломить, но силе не верит — и гибнет. Тот, великим желаньем волнуемый, силой богатый, Рад бы разлить по вселенной — в сиянье ль, в пожаре ль — свой пламень; К смелому делу сзывает дружину, но... голос в пустыне. Отзыва нет! О братья, пред нами во дни упованья Жизнь необъятная, полная блеска, вдали расстилалась. Близким стало далекое! Что же? Пред темной завесой, Вдруг упавшей меж нами и жизнию, каждый стоит безнадежен; Часто трепещет завеса, есть что-то живое за нею, Но рука и поднять уж ее не стремится. Нет веры! Будем ли ж, братья, стоять перед нею с ничтожным покорством? Вместе, друзья, и она разорвется, и путь нам свободен. Вместе — наш Гений-хранитель! при нем благодатная Бодрость; Нам оно безопасный приют от судьбы вероломной; Пусть налетят ее бури, оно для нас уцелеет! С ним и Слава, не рабский криков толпы повторитель, Но свободный судья современных, потомства наставник; С ним и Награда, не шумная почесть, гремушка младенцев, Но священное чувство достоинства, внятный не многим Голос души и с голосом избранных, лучших согласный. С ним жизнедательный Труд с бескорыстною целью — для пользы; С ним и великий Гений — Отечество. Так, арзамасцы! Там, где во имя Отечества по две руки во едину Слиты, там и оно соприсутственно. Братья, дайте же руки! Все минувшее, все, что в честь ему некогда жило, С славного царского трона и с тихой обители сельской, С поля, где жатва на пепле падших бойцов расцветает, С гроба певцов, с великанских курганов, свидетелей чести, Всё к нам голос знакомый возносит: мы некогда жили! Все мы готовили славу, и вы приготовьте потомкам! — Вместе, друзья! чтоб потомству наш голос был слышен!“ Так говорила Кассандра, холя десницею пузо. Вдруг наморщилось пузо, Кассандра умолкла, и члены, Ей поклонясь, подошли приложиться с почтеньем К пузу в том месте, где пуп цветет лесной сыроежкой. Тут осанистый Реин разгладил чело, от власов обнаженно, Важно жезлом волшебным махнул — и явилося нечто Пышным вратам подобное, к светлому зданью ведущим. Звездная надпись сияла на них: Журнал арзамасский. Мощной рукою врата растворил он; за ними кипели В светлом хаосе призраки веков; как гиганты, смотрели Лики славных из сей оживленныя тучи; над нею С яркой звездой на главе гением тихим неслося В свежем гражданском венке божество — Просвещенье, дав руку Грозной и мирной богине Свободе. И все арзамасцы, Пламень почуя в душе, к вратам побежали... Всё скрылось. Реин сказал: „Потерпите, голубчики! я еще не достроил; Будет вам дом, а теперь и ворот одних вам довольно“. Члены, зная, что Реин — искусный строитель, утихли, Сели опять по местам, и явился, клюкой подпираясь, Сам Асмодей. Погонял он бичом мериносов Беседы. Важен пред стадом тащился старый баран, волочивший Тяжкий курдюк на скрипящих колесах, — Шишков седорунный; Рядом с ним Шутовской, овца брюхатая, охал. Важно вез назади осел Голенищев-Кутузов Тяжкий с притчами воз, а на козлах мартышка В бурке, граф Дмитрий Хвостов, тряслась; и, качаясь на дышле, Скромно висел в чемодане домашний тушканчик Вздыхалов. Стадо загнавши, воткнул Асмодей на вилы Шишкова, Отдал честь Арзамасу и начал китайские тени Членам показывать. В первом явленье предстала С кипой журналов Политика, рот зажимая Цензуре, Старой кокетке, которую тощий гофмейстер Яценко Вежливо под руку вел, нестерпимый Дух издавая. Вслед за Политикой вышла Словесность; платье богини Радужным цветом сияло, и следом за ней ее дети: С лирой, в венке из лавров и роз, Поээия-дева Шла впереди; вкруг нее как крылатые звезды летали Светлые пчелы, мед свой с цветов чужих и домашних В дар ей собравшие. Об руку с нею поступью важной Шла благородная Проза в длинной одежде. Смиренно Хвост ей несла Грамматика, старая нянька (которой, Сев в углу на словарь, Академия делала рожи). Свита ее была многочисленна; в ней отличался Важный маляр Демид-арзамасец. Он кистью, как древле Тростью Цирцея, махал, и пред ним, как из дыма, творились Лица, из видов заемных в свои обращенные виды. Все покорялось его всемогуществу, даже Беседа Вежливой чушкою лезла, пыхтя, из-под докторской ризы. Третья дочь Словесности: Критика с плетью, с метелкой Шла, опираясь на Вкус и смелую Шутку; за нею Князь Тюфякин нес на закорках Театр, и нещадно Кошками секли его Пиериды, твердя: не дурачься. Смесь последняя вышла. Пред нею музы тащили Чашу большую с ботвиньей; там все переболтано было: Пушкина мысли, вести о курах с лицом человечьим, Письма о бедных к богатым, старое заново с новым. Быстро тени мелькали пред взорами членов одна за другою. Вдруг все исчезло. Члены захлопали. Вилы пред ними Важно склонил Асмодей и, стряхнув с них Шишкова, В угол толкнул сего мериноса; он комом свернулся, К стенке прижался и молча глазами вертел. Совещанье Начали члены. Приятно было послушать, как вместе Все голоса слилися в одну бестолковщину. Бегло Быстрым своим язычком работала Кассандра, и Реин Громко шумел; Асмодей воевал на Светлану; Светлана Бегала взад и вперед с протоколом; впившись в Старушку, Криком кричал Громобой, упрямясь родить анекдотец. Арфа курныкала песни. Пустынник возился с Варвиком. Чем же сумятица кончилась? Делом: журнал состоялся.

Был Арзамас в день Изока и в день, я не знаю, который, Был Арзамас как не был, ибо все члены от Арфы Вплоть до Светланы священным сумбуром друг друга душили, Вот почему Протола не вышло, а вышел с натугой Карлик один, протоколец незнатной, достойный Беседы. Есть же тому и другая причина: жарко Светлане? А в жар протоколы писать не безделка. Итак, не взыщите.

В доме важного Рейна был Арзамас не на шутку, В том Арзамасе читали законы, читали Вадима; В том Арзамасе Эоловой не было Арфы; слонялась Арфа беспутная, мучась жестоким, увы! геморроем. Так как сие заседанье не в счет заседаний обычных, То и об нем протокол дурной необычно и краткий; Есть же тому и другая причина; Светлана поела Плотно весьма земляники в доме Кассандры грекини С Резвым Котом, служащим в коллегии дел иностранных, Есть же тому и третья причина: какая? — Не знаю! Если ж не знаю, то и писать мне не должно, — и так перестанем.

Пламенный месяц Червен явился, лягнул во Изока, Сбил его с неба и сам нарядился в парик лучезарный, Гордо потек по эфиру, сказав арзамасцам: Сбирайтесь! Но арзамасцы не вдруг собрались; спустя две седмицы С той поры, как Червен воцарился, они у великого Рейна В кучку сошлись поболтать о законах; и впрямь поболтали; Взяв рукописное оных законов святилище, то есть тетрадку, Где регистратор коллежский Нагибин их написал узорочно, Рейн прочел их внятно, понятно, приманчивым гласом. Смирно слушали члены, дослушав, во всем согласились; Дан был Светлане приказ к подписанью законы представить. Вот Светлана представила их! Дело с концом: Подпишите!

Для нас рука судьбы в сей мир ее ввела; Для нас ее душа цвела и созревала; Как гений радости, она пред нами стала, И всё прекрасное в себе нам отдала! С веселой младостью мила, как упованье! В ней дух к великому растет и возрастет; Она свой трудный путь с достоинством пройдет: В ней не обманется России ожиданье!

Братья-друзья арзамасцы! Вы протокола послушать, Верно, надеялись. Нет протокола! О чем протоколить? Всё позабыл я, что было в прошедшем у нас заседанье! Всё! да и нечего помнить! С тех пор, как за ум мы взялися, Ум от нас отступился! Мы перестали смеяться — Смех заступила зевота, чума окаянной Беседы! Даром что эта Беседа давно околела — зараза Все еще в книжках Беседы осталась — и нет карантинов! Кто-нибудь, верно, из нас, не натершись „Опасным соседом“, Голой рукой прикоснулся к „Чтенью“ в Беседе иль вытер, Должной не взяв осторожности, свой анфедрон рассужденьем Деда седого о слоге седом — я не знаю! а знаю Только, что мы ошалели! что лень, как короста, Нас облепила! дело не любим! безделью ж отдались! Мы написали законы; Зегельхен их переплел и слупил с нас Восемь рублей и сорок копеек — и всё тут! Законы Спят в своем переплете, как мощи в окованной раке! Мы от них ожидаем чудес — но чудес не дождемся. Между тем, Реин усастый, нас взбаламутив, дал тягу В Киев и там в Днепре утопил любовь к Арзамасу! Реин давно замолчал, да и мы не очень воркуем! Я, Светлана, в графах таблиц, как будто в тенетах, Скорчась сижу; Асмодей, распростившись с халатом свободы, Лезет в польское платье, поет мазурку и учит Польскую азбуку; Резвый Кот всех умнее; мурлычет Нежно люблю и просится в церковь к налою; Кассандра, Сочным бивстексом пленяся, коляску ставит на сани, Скачет от русских метелей к британским туманам и гонит Челн Очарованный к квакерам за море; Чу в Цареграде Стал не Чу, а чума, и молчит; Ахилл, по привычке, Рыщет и места нигде не согреет; Сверчок, закопавшись В щелку проказы, оттуда кричит к нам в стихах: я ленюся. Арфа, всегда неизменная Арфа, молча жиреет! Только один Вот-я-вас усердствует славе; к бессмертью Скачет он на рысях; припряг в свою таратайку Брата Кабуда к Пегасу, и сей осел вот-я-васов Скачет, свернувшись кольцом, как будто в „Опасном соседе“! Вслед за Кабудом, друзья! Перестанем лениться! быть худу! Быть бычку на веревочке! быть Арзамасу Беседой! Вы же, почетный наш баснописец, вы, нам доселе Бывший прямым образцом и учителем русского слога, Вы, впервой заседающий с нами под знаменем Гуся, О, помолитесь за нас, погруженных бесстыдно в пакость Беседы! Да спадет с нас беседная пакость, как с гуся вода! Да воскреснем.

Что с тобой вдруг, сердце, стало? Что ты ноешь? Что опять Закипело, запылало? Как тебя растолковать? Всё исчезло, чем ты жило, Чем так сладостно грустило! Где беспечность? где покой?.. Ах, что сделалось с тобой?

Расцветающая ль младость, Речи ль, полные душой, Взора ль пламенная сладость Овладели так тобой? Захочу ли ободриться, Оторваться, удалиться — Бросить томный, томный взгляд! Ах! я к ней лечу назад!

Я неволен, очарован! Я к неволе золотой, Обессиленный, прикован Шелковинкою одной! И бежать очарованья Нет ни силы, ни желанья! Рад тоске! хочу любить!.. Видно, сердце, так и быть!

От дружной ветки отлучённый, Скажи, листок уединённый, Куда летишь?.. — «Не знаю сам; Гроза разбила дуб родимый; С тех пор, по долам, по горам По воле случая носимый, Стремлюсь, куда велит мне рок, Куда на свете всё стремится, Куда и лист лавровый мчится, И лёгкий розовый листок».

Вы промчались, дни прекрасны, Время первой любви и счастья! Ах! Когда б хотя мгновенье Жизни прошлой воротить!

Я грущу в уединенье! Трачу жалобы напрасно! Счастью милому не быть!

Вы промчались, дни прекрасны! И душа отвыкла жить.

С приветом ласки нас встречайте! Мы к вам идем из глубины! Но, видя нас, не вопрошайте, Какой страной мы рождены.

Как семя каждою весною Цветком восходит вас пленять Благоуханной красотою — Не тщитесь тайны сей познать.

Мы спим во тьме уединения, Недостижимой для очес; Выводит нас из заточения Одно могущество небес!

Лишь тронет солнце нас сиянием, Нам станет тесен хладный дом; И сладким двигнуты призванием К веселой жизни восстаем!

Любовь как цвет — никто не знает, Когда бывает рождена; Глубоко в сердце ожидает Лучей создательных она!

И только к сердцу прикоснулось Очарованье милых глаз — Желанье смутное проснулось И жизнь в нем страстию зажглась.

Цветы умрут — когда сияния С небес им солнце не прольет. Когда любовь без упования — Душа любовию умрет.

В ту минуту, когда ты в белой брачной одежде, Вышнего, тайного мира невеста, земную корону Тихо сняла и земле возвратила, и в свежем из зрелой Жатвы венце от нас полетела... всё зарыдало; Плакал — кто только слыхал о тебе, но более плакал Знавший тебя; а те, кого прижимала ты к сердцу, Слез найти не могли, а после уж их не считали. Время придет; нам завидовать станут в великом, в прекрасном, Станут завидовать в счастии, нас посетившем, а скорби, Скорби, с какой от себя мы его проводили, не вспомнят. В час тот, когда бытие на земле для нея начиналось, Ангел жизни ея прилетел пред Судьбу и сказал ей: Много венцов у меня для младенца: из лилий сплетенный Свежий венец красоты, и брачный из мирт, и корона, Есть и дубовый венец героической чести германской; Есть и терновый — который избрать повелишь для младенца? Все избираю, сказала Судьба. Но остался единый, Всё награждающий. В день испытанья, когда появился Смерти венец на высоком челе, унывающий ангел Снова предстал... и одне лишь слезы его вопрошали. Голос раздался: воззри! Он воззрел — перед ним Искупитель.

Откуда, звездочка-краса? Что рано так на небеса В одежде праздничной твоей, В огне блистающих кудрей, В красе воздушно-голубой, Умывшись утренней росой?

Ты скажешь: встала раньше нас? Ан нет! мы жнем уж целый час; Не счесть накиданных снопов. Кто встал до дня, тот днем здоров; Бодрей глядит на Божий свет; Ему за труд вкусней обед.

Другой привык до полдня спать; Зато и утра не видать. А жнец с восточною звездой Всегда встает перед зарей. Работа рано поутру — Досуг и песни ввечеру.

А птички? Все давно уж тут; Играют, свищут и поют; С куста на куст, из сени в сень; Кричат друг дружке: „Добрый день!“ И томно горлинки журчат; Да чу! и к завтрене звонят.

Везде молитва началась: „Небесный царь, услыши нас; Твое владычество приди; Нас в искушенье не введи; На путь спасения наставь И от лукавого избавь“.

Зачем же звеэдочка-краса Всегда так рано в небеса?.. Звезда-подружка там горит. Пока родное солнце спит, Спешат увидеться оне В уединенной вышине.

Тайком сквозь дремлющий рассвет Она за милою вослед Бежит, сияя, на восток; И будит ранний ветерок; И, тихо вея с высоты, Он милой шепчет: „Где же ты?“

Но что ж? Увидеться ли?.. Нет. Спешит за ними солнце вслед. Уж вот оно: восток зажгло, Свой алый завес подняло, Надело знойный свой убор И ярко смотрят из-за гор.

А звездочка?.. Уж не блестит; Печально-бледная, бежит; Подружке шепчет: „Бог с тобой!“ И скрылась в бездне голубой. И солнце на небе одно, Великолепно и красно.

Идет по светлой высоте В своей спокойной красоте; Затеплился на церкви крест; И тонкий пар встает окрест; И взглянет лишь куда оно, Там мигом все оживлено.

На кровле аист нос острит; И в небе ласточка кружит, И дым клубится из печей; И будит мельницу ручей; И тихо рдеет темный бор; И звучно в нем стучит топор.

Но кто там в утренних лучах Мелькнул и спрятался в кустах? С ветвей посыпалась роса. Не ты ли, девица-краса, Душе сказалася моей Веселой прелестью своей?

Будь я восточною звездой И будь на тверди голубой, Моя звезда-подружка, ты И мне сияй из высоты — О звездочка, душа моя, Не испугался б солнца я.

Младый Рогер свой острый меч берёт: За веру, честь и родину сразиться! Готов он в бой… Но к милой он идёт: В последний раз с прекрасною проститься. «Не плачь: над нами щит творца; Ещё нас небо не забыло; Я буду верен до конца Свободе, мужеству и милой».

Сказал, свой шлем надвинул, поскакал; Дружина с ним; кипят сердца их боем; И скоро строй неустрашимых стал Перед врагов необозримым строем. «Сей вид не страшен для бойца; И смерть ли небо мне судило — Останусь верен до конца Свободе, мужеству и милой».

И, на врага взор мести бросив, он Влетел в ряды, как пламень-истребитель; И вспыхнул бой, и враг уж истреблён; Но… победив, сражён и победитель. Он почесть бранного венца Приял с безвременной могилой, И был он верен до конца Свободе, мужеству и милой.

Но где же ты, певец великих дел? Иль песнь твоя твоей судьбою стала?.. Его уж нет; он в край тот улетел, Куда давно мечта его летала. Он пал в бою — и глас певца Бессмертно дело освятило; И он был верен до конца Свободе, мужеству и милой.

Знать, солнышко утомлено: За горы прячется оно; Луч погашает за лучом И, алым тонким облачком Задернув лик усталый свой, Уйти готово на покой.

Пора ему и отдохнуть; Мы знаем, летний долог путь, Везде ж работа: на горах, В долинах, в рощах и лугах; Того согрей; тем свету дай И всех притом благословляй.

Буди заснувшие цветы И им расписывай листы; Потом медвяною росой Пчелу-работницу напой И чистых капель меж листов Оставь про резвых мотыльков.

Зерну скорлупку расколи И молодую из земли Былинку выведи на свет; Пичужкам приготовь обед; Тех приюти между ветвей; А тех на гнездышке согрей.

И вишням дай румяный цвет; Не позабудь горячий свет Рассыпать на зеленый сад, И золотистый виноград От зноя листьями прикрыть, И колос зрелостью налить.

А если жар для стад жесток, Смани их к роще в холодок; И тучку темную скопи, И травку влагой окропи, И яркой радугой с небес Сойди на темный луг и лес.

А где под острою косой Трава ложится полосой, Туда безоблачно сияй И сено в копны собирай, Чтоб к ночи луг от них пестрел И с ними ряд возов скрипел.

Итак, совсем немудрено, Что разгорелося оно, Что отдыхает на горах В полупотухнувших лучах И нам, сходя за небосклон, В прохладе шепчет: «Добрый сон».

И вот сошло, и свет потух; Один на башне лишь петух За ним глядит, сияя, вслед… Гляди, гляди! В том пользы нет! Сейчас оно перед тобой Задернет алый завес свой.

Есть и про солнышко беда: Нет ладу с сыном никогда. Оно лишь только в глубину, А он как раз на вышину; Того и жди, что заблестит; Давно за горкой он сидит.

Но что ж так медлит он вставать? Все хочет солнце переждать. Вставай, вставай, уже давно Заснуло в сумерках оно. И вот он всходит; в дол глядит И бледно зелень серебрит.

И ночь уж на небо взошла И тихо на небе зажгла Гостеприимные огни; И все замолкнуло в тени; И по долинам, по горам Все спит… Пора ко сну и нам.

Над страшною бездной дорога бежит, Меж жизнью и смертию мчится; Толпа великанов ее сторожит; Погибель над нею гнездится. Страшись пробужденья лавины ужасной: В молчанье пройди по дороге опасной.

Там мост через бездну отважной дугой С скалы на скалу перегнулся; Не смертною был он поставлен рукой — Кто смертный к нему бы коснулся? Поток под него разъяренный бежит; Сразить его рвется и ввек не сразит.

Там, грозно раздавшись, стоят ворота: Мнишь: область теней пред тобою; Пройди их — долина, долин красота, Там осень играет с весною. Приют сокровенный! желанный предел! Туда бы от жизни ушел, улетел.

Четыре потока оттуда шумят — Не зрели их выхода очи. Стремятся они на восток, на закат, Стремятся к полудню, к полночи; Рождаются вместе; родясь, расстаются; Бегут без возврата и ввек не сольются.

Там в блеске небес два утеса стоят, Превыше всего, что земное; Кругом облака золотые кипят, Эфира семейство младое; Ведут хороводы в стране голубой; Там не был, не будет свидетель земной.

Царица сидит высоко и светло На вечно незыблемом троне; Чудесной красой обвивает чело И блещет в алмазной короне; Напрасно там солнцу сиять и гореть: Ее золотит, но не может согреть.

Не грех ли вам, прекрасная графиня, С Варварой Павловной соседа забывать? Ее высочество великая княгиня Сейчас за тайну мне изволила сказать, Что вы давно уж прочитали Тот розовый роман, В котором нехристи так мучат христиан, Где есть Малек-Адель, Матильда, Лузиньян, И прочее. Вам нет заботы. Вы узнали, Чем кончилась беда в Рихардовых шатрах: Соединился ль он с женою, И что случилось с той чудесною сестрою, Которой нравится герой Малек-Адель, Как итальянцу вермишель. Но я, признаться вам, в великом затрудненье И только что успел войти в Птолемаис, Вокруг меня еще и драки и волненье, И нехристи еще шуметь не унялись; В таком опасном положенье Кому приятно быть? К тому ж, хотел бы я (готов и в том признаться) Скорей до свадьбы дочитаться, Малек-Аделя окрестить И на монахине женить. Прошу вас, горю помогите И розовый роман Жуковскому пришлите.

Варвара Павловна! графиня! помогите, От вас одних отрады жду! Хотите ль знать мою беду? Прочтите: Вчера, известно вам, мы вместе за столом Ее высочества великия княгини Обедали; был спор о том и о другом; Потом Мне помнится, упал из рук графини (Любезнейшей из всех любезных Катерин) Неосторожный апельсин; Потом наш граф Моден, с приятнейшим приветом, Назло соседкам злым, мне в шляпу положил Матильду и с причетом: С Агнесой, Глостером, с угрюмою толпой Степных разбойников, с святым анахоретом, С Малек-Аделем и с войной. И я подумал: в шляпе дело! Пришел домой, Но что же? Боже мой! Уж в шляпе у меня несчастие скипело. Матильда, чтоб спасти Рихардову жену, Осталася в плену, Глазами плакала, а сердцем восхищалась, Что пленницей осталась; Герой Малек-Адель, как ветреный дитя, Пустился в разные проказы: Рассудка здравого послушать не хотя, Забыв султановы указы, Матильду он с собой на шлюпку посадил; И в первый раз тогда великолепный Нил Увидел, как деспот Востока К ногам невольницы смиренно положил Могущество, любовь, желанье и пророка. Но были б все его труды по пустякам, Когда б не вздумалось Матильде по пескам Пустынным прогуляться, Чтоб незнакомому отшельнику признаться В такой вине, в которой без вины Мы были, будем, быть должны Обвинены! Матильда каялась — но, к счастью, не успела Докаяться; толпа разбойников степных В час добрый налетела, Чтоб исповедь прервать; и тут все следом им, Как будто по звонку, явился Малек-Адель герой С мечом, с верблюдами, палаткой и водой. С разбойниками он нимало не чинился, Он попросту их всех оставил без голов; Матильду ж взял; с отцом духовным не простился И был таков! И на пути, в степи, под страшным зноем Полумонахиня была обручена С полукрестившимся героем, И рад был этому проказник сатана! Но это ли беда? беда над головою! Султан, разгневанный сей свадьбою степною, Отправил палачей за мужем и женою. Матильда, правда, спасена, Но друг Малек-Адель!.. Что будет он несчастной? Я в шляпе роюся напрасно: В ней ничего уж боле нет. Соседки, сжальтеся! мне третий том пришлите; Или... тогда уж не шутите — Сойдет с ума сосед!

Графиня, можно ль так неблагодарной быть! Такое качество ужели вас достойно! Могли ль, скажите, вы так жестоко забыть То, что служило вам, себя позабывая! Я нынче поутру, окончив свой урок И красный свой портфель смиренно запирая, Уж шляпу в руки брал и в темный уголок Из светлого дворца готов был перебраться, Как вдруг пред зеркалом на мраморной доске Увидел — что? нельзя самим вам догадаться! Малек-Аделя? Нет! Но то, что на руке Малекаделевой, я думаю, бывало; Что в тот сердитый век, когда существовал Блаженной памяти Малек-Адель, давало Знак к бою, что теперь годится лишь на бал; Что с места не сойдет, хоть десять ног имеет; Что страшно сморщится, лишь только опустеет, Но что, наполнившись, умеет все: играть В пикет, вязать чулки, записочки писать, В романах, не читав, листы перебирать, Бить по щекам, подчас трепать их с нежной лаской; Что служит, так сказать, спасительною маской, Но только не к лицу, не с тем, чтобы в обман Вводить смиренных христиан, Но с тем, чтоб прелестей не тронул злой, сердитый, Еще скажу: оно всегда кое-как сшито Из тонкой кожицы бывает всех цветов. И то, которое теперь в руках поэта, Есть бледно-палевого цвета, И он уж этот цвет своим признать готов. Скажу вам: долго я стоял в недоуменье, Смотря, как бедное бездушное творенье В морщинах скомкавшись, измятое, одно На мраморном столе забытое лежало И жизнь ничтожную собой изображало. Давно ль, подумал я, оно Одеждой красоты одушевленно было И с нею жизнью нераздельной жило? Но что ж теперь? Не то ль, что будет всяк из нас В тот неизбежный час, Когда рука судьбины, Измяв и скомкав нас, набив на нас морщины, Сперва положит нас на стол, Потом нас со стола отправит в заточенье На вечное забвенье. Забвенье! можно ль? Нет! Но то, что я нашел, Не будет позабыто! Для славы вечныя оно из лайки сшито! И не износится в моих стихах оно! Но чувствую давно, Что время объяснить, графиня, мне загадку. Извольте ж знать: Нашел я вашего сиятельства перчатку! Но знайте, вам ее до тех пор не видать, Пока четвертого мне тома не пришлете Матильды — признаюсь (вы, верно, назовете Меня глупцом или, учтивей, чудаком), Чтоб разлюбить любовь, довольно попытаться Прочесть Матильду раз: Каких наделала любовь смешных проказ! Агнесу не она ль заставила подраться? Герой Монморанси не ею ли убит? Но только ль? Тот, кто всех и учит, и бранит, Не спасся от ее магического хмеля: Преосвященнейший Гильом К неверным в стан отправился пешком В глазах у нехристей крестить Малек-Аделя. Смиряся, в сватовство пустился Солиман, Малек-Адель, зайдя тайком в Рихардов стан, Матильду испугал, словами покусался, С соперником хотел подраться и не дрался, Потом, хоть рад, хотя не рад, Туда, где ждал его величественный брат, Отправился, но с тем, чтоб с ним прийти назад, Чтоб над могилою с Матильдой повидаться, Примерно полежать во гробе мертвецом, И с Лузиньяном не подраться, И за святым отцом Гильомом побежать, его из заточенья Спасти, привесть назад, затем, чтоб он в совет Войдя, сказал сердито: нет! И не дал бы ему на брак благословенья! Посмотрим, что-то мне последний скажет том! Признаться, голова от первых трех кружится. Послушайте, в свой час любовь к вам постучится И к вам дотронется магическим крылом. Тогда — прошу вас об одном — Матильду вспомните: пример ее бесценный! В предосторожность же примите мой совет: Узнайте наперед, крещен ли или нет Малек-Адель, вам обреченный!

Изображу ль души смятенной чувство? Могу ль найти согласный с ним язык? Что лирный глас и что певца искусство?.. Ты слышала сей милый первый крик, Младенческий привет существованью; Ты зрела блеск проглянувших очей И прелесть уст, открывшихся дыханью... О, как дерзну я мыслию моей Приблизиться к сим тайнам наслажденья? Он пролетел, сей грозный час мученья; Его сменил небесный гость Покой И тишина исполненной надежды; И, первым сном сомкнув беспечны вежды, Как ангел, спит твой сын перед тобой... О матерь! кто, какой язык земной Изобразит сие очарованье? Что с жизнию прекрасного дано, Что нам сулит в грядущем упованье, Чем прошлое для нас озарено, И темное к безвестному стремленье, И ясное для сердца Провиденье, И что душа небесного досель В самой себе неведомо скрывала — То всё теперь без слов тебе сказала Священная младенца колыбель. Забуду ль миг, навеки незабвенный?.. Когда шепнул мне тихой вести глас, Что наступил решительный твой час, — Безвестности волнением стесненный, Я ободрить мой смутный дух спешил На ясный день животворящим взглядом. О, как сей взгляд мне душу усмирил! Безоблачны, над пробужденным градом, Как благодать лежали небеса; Их мирный блеск, младой зари краса, Всходящая, как новая надежда; Туманная, как таинство, одежда Над красотой воскреснувшей Москвы; Бесчисленны церквей ее главы, Как алтари, зажженные востоком, И вечный Кремль, протекшим мимо Роком Не тронутый свидетель божества, И всюду глас святого торжества, Как будто глас Москвы преображенной... Все, все душе являло ободренной Божественный спасения залог. И с верою, что близко Провидеиье, Я устремлял свой взор на тот чертог, Где матери священное мученье Свершалося как жертва в оный час... Как выразить сей час невыразимый, Когда еще сокрыто все для нас, Сей час, когда два ангела незримы, Податели конца иль бытия, Свидетели страдания безвластны, Еще стоят в неведенье, безгласны, И робко ждут, что скажет Судия, Кому из двух невозвратимым словом Иль жизнь, иль смерть велит благовестить?.. О, что в сей час сбывалось там, под кровом Царей, где миг был должен разрешить Нам промысла намерение тайно, Угадывать я мыслью не дерзал; Но сладкий глас мне душу проникал: „Здесь Божий мир; ничто здесь не случайно!“ И верила бестрепетно душа. Меж тем, восход спокойно соверша, Как ясный Бог, горело солнце славой; Из храмов глас молений вылетал; И, тишины исполнен величавой, Торжественно державный Кремль стоял... Казалось, все с надеждой ожидало. И в оный час пред мыслию моей Минувшее безмолвно воскресало: Сия река, свидетель давних дней, Протекшая меж стольких поколений, Спокойная меж стольких изменений, Мне славною блистала стариной; И образы великих привидений Над ней, как дым, взлетали предо мной; Мне чудилось: развертывая знамя, На бой и честь скликал полки Донской; Пожарский мчал, сквозь ужасы и пламя, Свободу в Кремль по трупам поляков; Среди дружин, хоругвей и крестов Романов брал могущество державы; Вводил полки бессмертья и Полтавы Чудесный Петр в столицу за собой; И праздновать звала Екатерина Румянцева с вождями пред Москвой Ужасный пир Кагула и Эвксина. И, дальние лета перелетев, Я мыслию ко близким устремился. Давно ль, я мнил, горел здесь Божий гнев? Давно ли Кремль разорванный дымился? Что зрели мы?.. Во прахе дом Царей; Бесславие разбитых алтарей; Святилища, лишенные святыни; И вся Москва как гроб среди пустыни. И что ж теперь?.. Стою на месте том, Где супостат ругался над Кремлем, Зажженною любуяся Москвою, — И тишина святая надо мною; Москва жива; в Кремле семья Царя; Народ, теснясь к ступеням алтаря, На празднике великом воскресенья Смиренно ждет надежды совершенья, Ждет милого пришельца в Божий свет... О, как у всех душа заликовала, Когда молва в громах Москве сказала Исполненный Создателя обет! О, сладкий час, в надежде, в страхе жданный! Гряди в наш мир, младенец, гость желанный! Тебя узрев, коленопреклонен, Младой отец пред матерью спасенной В жару любви рыдает, слов лишен; Перед твоей невинностью смиренной Безмолвная праматерь слезы льет; Уже Москва своим тебя зовет... Но как понять, что в час сей непонятный Сбылось с твоей, младая мать, душой? О, для нее открылся мир иной. Твое дитя, как вестник благодатный, О лучшем ей сказало бытии; Чистейшие зажглись в ней упованья; Не для тебя теперь твои желанья, Не о тебе днесь радости твои; Младенчества обвитый пеленами, Еще без слов, незрящими очами В твоих очах любовь встречает он; Как тишина, его прекрасен сон; И жизни весть к нему не достигала... Но уж Судьба свой суд об нем сказала; Уже в ее святилище стоит Ему испить назначенная чаша. Что скрыто в ней, того надежда наша Во тьме земной для нас не разрешит... Но он рожден в великом граде славы, На высоте воскресшего Кремля; Здесь возмужал орел наш двоеглавый; Кругом него и небо и земля, Питавшие Россию в колыбели; Здесь жизнь отцов великая была; Здесь битвы их за честь и Русь кипели, И здесь их прах могила приняла — Обманет ли сие знаменованье?.. Прекрасное Россия упованье Тебе в твоем младенце отдает. Тебе его младенческие лета! От их пелен ко входу в бури света Пускай тебе вослед он перейдет С душой, на все прекрасное готовой; Наставленный: достойным счастья быть, Великое с величием сносить, Не трепетать, встречая рок суровый, И быть в делах времен своих красой. Лета пройдут, подвижник молодой, Откинувши младенчества забавы, Он полетит в путь опыта и славы... Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек. Жить для веков в величии народном, Для блага всех — свое позабывать, Лишь в голосе отечества свободном С смирением дела свои читать: Вот правила царей великих внуку. С тобой ему начать сию науку. Теперь, едва проснувшийся душой, Пред матерью, как будто пред Судьбой, Беспечно он играет в колыбели, И Радости младые прилетели Ее покой прекрасный оживлять; Житейское от ней еще далеко... Храни ее, заботливая мать; Твоя любовь — всевидящее око; В твоей любви — святая благодать.

Ты в утешители зовешь воспоминанье; Глядишь без прелести на свет! И раззнакомилось с душой твоей желанье! И веры к будущему нет!

О друг! в твоем мое мне сердце отозвалось: Я понимаю твой удел! И мне вожатым быть желанье отказалось, И мой светильник побледнел!

Сменил блестящие мечтательного краски Однообразной жизни свет! Из-под обманчиво смеющияся маски Угрюмый выглянул скелет.

На что же, друг, хотеть призвать воспоминанье? Мечты не дозовемся мы! Без утоления пробудим лишь желанье; На небо взглянем из тюрьмы!

„Можешь ли мне ты назвать столь искусного зверя, Лисица, Коему б я подражать не умела?“ — Так говорила Умной Лисице хвастунья Мартышка. „Нет ты назови мне, — Ей отвечала Лисица, — столь глупого зверя, который Вздумал бы в чем тебе подражать!..“ Стихотворцы, поймите!

Быстро на жарком Коне летел Малютка отважный. То увидя, с досадой Бык Коню закричал: „Как не стыдно! Я б не позволил Мальчишке собой управлять“. — „Я напротив! — Конь отвечал на лету. — Что за слава сбросить Мальчишку!“

„Ты, Журавль, путешествовал много! Скажи мне, что видел?“ — Так говорила Журке Лисица. И начал ей Журка Все те лужи, все те луга описывать, где он Лучших нашел червяков и таскал вкуснейших лягушек. Ты в Париже бывал! Скажи ж, у кого там находят Лучший обед и какие там пил ты лучшие вина.

В небо вступивши, Алкид поклонился гордой Юноне Прежде, чем прочим богам. Изумились Олимп и Юнона. „Можно ль? — к нему возопили, — врагу от тебя предпочтенье?“ „Так! Врагу! — отвечал Геркулес. — Не ее ли гоненьям Был я обязан делами, мне отворившими небо?“ Весь Олимп одобрил ответ, и Юнона смирилась.

В бурную ночь разъяренный Северный ветер обрушил Всю свою силу на дуб величавый. И дуб повалился. Он лежал на земле, задавивши страшным паденьем Множество мелких кустов. Лисица в соседнем овраге Нору имевшая, то узрев поутру, удивилась. „Что за дерево! — так рассуждала Лисица. — До сих пор Мне и в мысль не входило, чтоб он такой был великий“.

Жил в лесу Соловей: он был обходителен, ласков; Но напрасно он к певчим птицам ласкался — меж ними Друга себе не нашел, зато ненавистников — куча! „Лучше у птиц другой породы попробовать счастья!“ — Так он сказал и спорхнул доверчиво с ветки к Павлину. „Как ты прекрасен, Павлин! Я тебе удивляюсь!“ — „Я также, Милый певец, удивляюсь тебе!“ — „Так будем друзьями! Нам друг другу завидовать не в чем: ты восхищаешь Взоры; я — слух!“ — Соловей и Павлин с тех пор подружились. Кнеллер с Попом были дружнее, чем Поп с Аддисоном.

Ты негодуешь, Поэт, на Парнасскую шумную сволочь? Слушай же: вот, что однажды певцу Соловью говорили. „Что ты так смолкнул?“ — спросил в один приятный, весенний Вечер Пастух Соловья. Соловей отвечал: „Как возможно Петь мне? Лягушки так раскричались, что мне не до песней! Разве не слышишь?“ — „Конечно! — Пастух отвечал ему, — Слышу! Но какая причина тому? — Не твое ли молчанье?“

„Хочется мне узнать, — спросил Орел любопытный Раз у премудрой соседки Совы, — говорят, что на свете Есть какая-то птица Меропс, что она все летает Вверх хвостом, а вниз головою. Правда ли это?“ — „Эх! неправда! — Сова отвечала. — Вымысел глупый Глупых людей! Меропс — человек! Он хотел бы подняться К небу, но с тем, чтоб земля ни на миг не пропала из виду“.

Две благородные феи однажды пришли к колыбели Принца, который впоследствии стал великим Монархом. „Дар мой младенцу, — сказала одна, — будь орлиный всезрящий Взор: перед ним ни одна в его обширных владеньях Мошка не скроется“. — „Дар твой прекрасен, — сказала другая Фея, — и милый питомец наш будет Монарх дальновидный; Но орел не одни лишь зоркие очи для мелких Мошек имеет; он одарен и способностью Царской Их примечать, не преследуя. Сим дарованьем высоким Я наделяю младенца!“ — „Хвалю твою осторожность, — Та отвечала. — Ты права! Много великих Монархов Были бы выше, когда бы свой проницательный разум Меньше вниманьем к ничтожным пустым мелочам унижали“.

Минувших дней очарованье, Зачем опять воскресло ты? Кто разбудил воспоминанье И замолчавшие мечты? Шепнул душе привет бывалый; Душе блеснул знакомый взор; И зримо ей в минуту стало Незримое с давнишних пор.

О милый гость, святое Прежде, Зачем в мою теснишься грудь? Могу ль сказать: живи надежде? Скажу ль тому, что было: будь? Могу ль узреть во блеске новом Мечты увядшей красоту? Могу ль опять одеть покровом Знакомой жизни наготу?

Зачем душа в тот край стремится, Где были дни, каких уж нет? Пустынный край не населится, Не узрит он минувших лет; Там есть один жилец безгласный, Свидетель милой старины; Там вместе с ним все дни прекрасны В единый гроб положены.

О той, которой боле нет, И с ней о счастии прекрасных ею лет При вас воскреснуло о ней воспоминанье; Мне драгоценное, но скорбное мечтанье, Я здесь в моих стихах для вас изобразил. Что вы произвели, то вам я посвятил, — Вы были для души, согретой умиленьем, Воспоминанием и милым вдохновеньем.

Друг милый, оставь прихотливой судьбе Беду посылать за бедою! В замену ниспослан тебе от небес Прекраснейший дар: быть любимым! И горе, и счастье как тени летят, Всечасно сменяяся в жизни! Но то, в чем прямое для нас бытие, Чем мир перед нами прекрасен, Священное сердце... — над сердцем судьба Бессильна! Оно неизменно! О друг, в нем богатство прямое твое! Ты им, как волшебною силой, Всех добрых сбираешь в согласный твой круг! Ты царствуешь в милом семействе, — Счастливый мечтою, любовью друзей! Им сладко читать в твоем взоре. В нем видят они, что хранится в душе, Он светел, желанием блага! Им сладостно руку твою пожимать — Она лишь покорствует чувству. Им сладостно слышать приветный твой глас — Он верный души изъяснитель! В сем круге и я! Пусть язык мой не твой! Но сердце твое — и навеки! Я знаю, что будет приятен тебе От искренней дружбы подарок! Желал бы веселья златого принесть Иль влить утешения каплю В ту чашу, в которой судьба подала Тебе безотрадную горесть, Но кто переменит, и можно ль сказать Не будь невозвратному было!

Будь, милая, с тобой любовь Небес святая; Иди без трепета, в тебе — открытый свет! Прекрасная душа! цвети, не увядая. Для светлыя души в сей жизни мрака нет! Все для души, сказал отец твой несравненный; В сих двух словах открыл нам ясно он И тайну бытия и наших дел закон... Они тебе — на жизнь завет священный.

ХОР Ты, ливший от печали Потоки горьких слез, Воззрев на святотатный И гибнущий Сион, Где сени, где пещера, Сокрывшие Тебя? Или уже губитель Небесного сразил? РЕЧИТАТИВ Святой приют! гора Олив! Кто под твоею сенью Столь скорбен, столь покинут плачет? Кто борется с медлительным концом? Ужель Исус мой?.. Лучший! лучший из рожденных, Дрожишь, метешься, как преступник, Внимая смертный приговор! Увы! Он пал, обременяемый грехами Преступныя земли! И грудь Его разорвана тоскою; Кровавый пот бежит С Его лица. Речет: „Прискорбна и печальна Моя душа!“

АРИЯ Герой, ты стрелы смерти Без трепета встречал; Но смертью устрашенным Ты бодрость подаешь! О, будь всегда защита им! Когда на крае смертной жизни Узрю я бездны, и не будет От них приюта мне; Когда послышится Грядущий С весами, с громом и природа Встрепещет перед Ним... О, кто тогда меня спасет?

ХОР О, кто же? кто, когда не Ты, Меня в последний, тяжкий час Наставит, подкрепит, утешит? Кто силу даст душе моей, Когда без силы будет жизнь, Когда в борьбе с ужасной смертью Я буду крепости лишен? — Не Ты ли, Бог, Спаситель мой?

РЕЧИТАТИВ О, мой Эммануил! Терзаясь, он простерт Во прахе; видит ужас смерти; взор Подъемля, вопиет: „Всевышний! страшен час сей! Вели, да пройдет он! Прими, прими от уст моих ужасну чашу! Не внемлешь Ты?.. Отец! Твоя да будет воля!“ И ясен восстает с земли Он изумленной, Подъятый Ангела рукой! И зрит: учеников сон тяжкий обуял! Лежат; но смутен сон и лица их печальны! Задумчиво Небесный говорит, На них склоня с любовью светлый, скорбный лик: „Дух бодр и крепок; но бессильна плоть!..“ Склонившись тихо, он берет Петрову руку: „И ты, мой Петр, заснул! О, бодрствуйте! молитесь, братья!“

АРИЯ Умиленная молитва О свершеньи дел прекрасных Проникает небеса, И Господь доступен ей. Восхожу ль крутой дорогой К добродетели святой: О! на трудном сем пути Я, как странник утомленный, Ожидая, уповая Скоро видеть на вершине Благодатные места, И молюсь и гимн пою!

РЕЧИТАТИВ Но слышен топот; копья блещут при огнях Полночных; зрю толпу убийц. Идут убийцы!.. Ах, Его судьба свершилась!.. Но Он, неустрашимый, приступил К своим врагам. Он им вещает: „Я готов! Но вы Моих друзей не троньте!“ Товарищи, смятенны, со словом сим бегут... И в узах Он; влекут Его; И Петр за Ним, единственный из братий, Идет, без сил спасти, вдали. За другом вслед к Кайяфе он Идет в слезах. Что слышу я? Какое слово? Ах! Петр! ужели? Ты ль сказал: „Не знаю, кто сей человек!“ Как низко ты с величия упал, несчастный! И зрит он: кротко на него Исус взглянул. Он понял взор, И прочь идет; И горько плачет он!

АРИЯ О, вы незлобны души, Ваш сон недолго длится! Во слух ваш загремит Карающая совесть — И вас предаст слезам! А вы, злодеи, трепещите! Змеей из ваших роз подымет Свою раскаянье главу И угрызенья острым жалом Изрежет душу вам. ВСЕ Скорбью сердце в нас объято; унывает! О горе! горе нам, преступникам злобным!

ХОР Я душу к Богу вознесу С покорным покаяньем! Ты Сам и помощь и совет Подашь мне, Утешитель! И мощный благодати дух, В нас обновляющий сердца, Пребудет надо мною. РЕЧИТАТИВ Иерусалим убийственно возопиял: „Будь кровь Его на нас! на нас и наших чадах!“ Ликуй, Иерусалим! Его пролита кровь! Поставлен в пурпуре толпе на поруганье, Чтоб утешителя в мученьях не иметь, Чтоб духом пасть от посрамленья... Но в Нем одна любовь; незлобен, предстоит С венцом, вонзившимся в чело. И дерзновенно Преступная рука Его разит Жезлом в главу; и кровь стремится по лицу. „Се человек!..“ Напрасно жалость Тирана гласом говорит: „Се человек!“ Иуда глух к нему. Окровавленному на плечи возложили Уже тот крест, на коем в муках Он умрет. Он принял крест свой, но бессильный пал. И добрые сердца своей не скрыли скорби; Давно таимы слезы льются; А он, взглянув на плачущих, сказал: „Друзья, не плачьте обо мне!“

АРИЯ Тверда гора Господня! Стопой в гремящих бурях, Главой в небесной славе — Таков герой твой, Ханаан! Пусть грозно смерть на громах мчится, Пускай из пенной бездны воет, Пускай земную твердь ломает — Муж праведный неколебим. ВСЕ Светлый нам Он Свой образ оставил, Чтоб мы им душу питали с чистой любовью.

ХОР На всё дерзну я в честь Твою и славу! Что мне страданья? Что мне стыд и бедность? Что мне гоненье? Что мне ужас смерти? Тронут ли сердце?

РЕЧИТАТИВ Стоит погибельный, судьбами полный крест!.. О, Праведный! Невинный! он уж наступил — Сей неизбежный час для Тебя!.. Горе! горе! Не цепи вижу я, готовят Ужасны гвозди!.. Руки Он им подает, Святые руки, милость лившие на нас. Ударил в них жестокий млат; пронзилось Святое тело жадным острием. С терпеньем Он сносит всё. Он ясен; се подъят Поруганный, в крови, в терзаньях смерти, На страшный крест!.. Израиля сыны! воскликните к страдальцу: „Помилуй!“ Усмирите скорбью месть! Вотще! Ругаются над Ним, С холодным смехом, с дерзким ликованьем злобы. И молит он: „Отец мой! Ах! прости безумцам! Они не знают, что творят!“

ДУЭТ А. Враг мой, утеснитель мой, Зри, сколь я люблю тебя: Всё простить — мое отмщенье! В. Ты, ругающийся мне, Я молюся небесам, Да пошлют тебе все блага! А. В. В том пример нам дал Христос! А. Царь, Иегова, трисвятый, Ты виновным отпускаешь Их вины! В. Царь, Иегова, Бог любви! И порочным и злодеям Ты любовь! А. В. Счастлив, кто тебе вослед!

РЕЧИТАТИВ О, кто сей праведный, висящий на кресте, Меж двух злодеев, к древу казни пригвожденный? Узнайте в благостях Его. Стыд, муку, смертный час забыл Он; в мыслях видя, Мария, твой печальный жребий, завещать Спешит Он другу сердца должность драгоценну: „О, брат мой! здесь свою зришь матерь!“ Верный друг Идет учителя святой завет исполнить. И зрит его Исус, — И полн веселья Он, и ран своих не слышит. Еще Его душа отраду в час кончины Томимому тоской преступнику дает: Он, лик свой обратив к терзаемому смертью, Распятому злодею, благостно прорек: „Вещаю Я! со Мною, грешник, Со Мной днесь в рае будешь ты!“

АРИЯ Пой небесного пророка, Утешеньем, упованьем Возвышающего душу, — Пой в восторге, вся земля! Ты, из праха улетевший, Ты, сияющие звезды Низко под собою зрящий, Наслаждайся новой жизнью, Мчись по лествице творений К Серафимам, выше, выше, Дух мой... Бог будь песнь твоя! ВСЕ Радуйся, духом смиренный! Что Господь нам рек, то свершится! Что нам Он назначил, то нам Он пошлет.

ХОР Создатель! сколь прекрасен Твой Обетованный добрым свет! Но кто к нему достигнет? О, Примиритель! Бог любви! Твоя рука туда ведет... Простри, простри мне руку! Дай единым Сладким взглядом В мир прекрасный Облегчить мне расставанье С жизнью здешней. РЕЧИТАТИВ И силой вдруг с последней мукой смерть В святую душу ворвалась; всю грудь Ему вздымает боль; все жилы проникает Огонь — и тело на кресте Всё извилось. Тоскует Он в тяжком трепете кончины; целый ад На Нем лежит — и Он, изнеможенный От мук, напавших на Него, Воззвал: „Отец! Отец! почто Меня оставил!“ И се... утихло. Страшный час Протек. Он возопил: „Я жажду!“ В поруганье Несут вино, отравленное желчью. Уже молчит страданье в Нем, И, торжествуя, Он изрек: „Свершилось всё!.. Прими, Всевышний, в руце дух Мой!“ И, преклонив главу на грудь — отшел! Со всех слетели звезд смятенны серафимы, И вопиют: „Его уж нет!“ И в безднах грянуло подземных: Его уж нет! Голгофа, трепещи! Ты кровь Его прияла! Затмися, день! и миру в час сей не свети! Ты разорвись, земля, убийц носяща! Тьма гроба, расступись! воздвигнитесь, отцы! Земля, где скрыты вы, Вся кровью облита. Его уж нет! Поведай В печали утро утру: Его уж нет! И вечность, трепетно ответствуй: Его уж нет!

ХОР Скорби, душа! Уж друг людей Земную жизнь покинул! Нам уж боле не слыхать Сладких уст ученья!

СОЛО Ободрись! Всё уж ниспровергнул Мощный лев Иуды!

ХОР Скорби, душа! Где друг людей? Погиб среди мучений! Нежну грудь разорвала Скорбь неодолима!

СОЛО Ободрись! Всё уж ниспровергнул Мощный лев Иуды!

ХОР Скорби, душа! Се друг людей, Смиренный, непорочный, В поруганье, в униженье, Казнь рабов приемлет!

СОЛО Ободрись! Всё уж ниспровергнул Мощный лев Иуды!

ХОР Простерты мы в слезах, в молитвах, Спаситель, пред Тобой! И наши слезы в прах лиются, Облитый кровию Твоей — О, вечно славим будь! Защитник, друг и примиритель, Ты вечные свои законы Печатью смерти утвердил — Прославлен будь вовеки! Вовек боготворим! Простерты и пр.

Ах! если б мой милый был роза-цветок, Его унесла бы я в свой уголок; И там украшал бы мое он окно; И с ним я душой бы жила заодно.

К нему бы в окно ветерок прилетал И свежий мне запах на грудь навевал; И я б унывала, им сладко дыша, И с милым бы, тая, сливалась душа.

Его бы и ранней и поздней порой Я, нежа, поила струей ключевой; Ко мне прилипая, живые листы Шептали б: «Я милый, а милая ты».

Не села бы пчелка на милый мой цвет; Сказала б я: «Меду для пчелки здесь нет; Для пчелки-летуньи есть шелковый луг; Моим без раздела останься, мой друг».

Сильфиды бы легкой слетелись толпой К нему любоваться его красотой; И мне бы шепнули, целуя листы: «Мы любим, что мило, мы любим, как ты».

Тогда б встрепенулся мой милый цветок, С цветка сорвался бы румяный листок, К моей бы щеке распаленной пристал И пурпурным жаром на ней заиграл.

Родная б спросила: «Что, друг мой, с тобой? Ты вся разгорелась, как день молодой». — «Родная, родная, — сказала бы я, — Мне в душу свой запах льет роза моя».

О Рейн, о Реин, без волненья К тебе дерзну ли подступить? Давно уж ты — река забвенья И перестал друзей поить Своими сладкими струями! На „Арзамас“ тряхнул усами — И Киев дружбу перемог! Начальник штаба, педагог — Ты по ланкастерской методе Мальчишек учишь говорить О славе, пряниках, природе, О кубарях и о свободе — А нас забыл... Но так и быть! На страх пишу к тебе два слова! Вот для души твоей обнова: Письмо от милой красоты! Узнаешь сам ее черты! Я шлю его через другова, Санктпетербургского Орлова — Чтобы верней дошло оно. Прости! Но для сего посланья, Орлов, хоть тень воспоминанья Дай дружбе, брошенной давно!

Светит месяц; на кладбище Дева в черной власянице Одинокая стоит, И слеза любви дрожит На густой ее реснице.

„Нет его; на том он свете; Сердцу смерть его утешна: Он достался небесам, Будет чистый ангел там — И любовь моя безгрешна“.

Скорбь ее к святому лику Богоматери подводит: Он стоит в огне лучей, И на деву из очей Милость тихая нисходит.

Пала дева пред иконой И безмолвно упованья От Пречистыя ждала... И душою перешла Неприметно в мир свиданья.

Судьба на месте сем разрознила наш круг: Здесь милый наш отец, здесь наш любимый друг; Их разлучила смерть и смерть соединила; А нам в святой завет святая их могила: «Их неутраченной любви не изменить; Ту жизнь, где их уж нет, как с ними, совершить, Чтоб быть достойными об них воспоминанья, Чтоб встретить с торжеством великий час свиданья».

Элегия

Ты улетел, небесный посетитель; Ты погостил недолго на земли; Мечталось нам, что здесь твоя обитель; Навек своим тебя мы нарекли... Пришла Судьба, смиренный истребитель, И вдруг следов твоих уж не нашли: Прекрасное погибло в пышном цвете... Таков удел прекрасного на свете!

Губителем, неслышным и незримым, На всех путях Беда нас сторожит; Приюта нет главам, равно грозимым; Где не была, там будет и сразит. Вотще дерзать в борьбу с необходимым: Житейского никто не победит; Гнетомы все единой грозной силой; Нам всем сказать о здешнем счастье: было!

Но в свой черёд с деревьев обветшалых Осенний лист, отвякнувши падёт; Слагая жизнь, старик с рамен усталых, Её, как долг, могиле отдаёт; К страдальцу Смерть на прах надежд увялых, Как званный друг, желанная, идёт... Природа здесь верна стезе привычной Без ужаса берём удел обычной.

Но если вдруг, нежданная вбегает Беда в семью играющих Надежд; Но, если жизнь изменою слетает С весёлых, ей одних знакомых вежд И счастие младое умирает, Ещё не сняв и праздничных одежд... Тогда наш дух обьемлет трепетанье, И силой в грудь врывается роптанье.

О наша жизнь, где верны лишь утраты, Где милому мгновенье лишь дано, Где скорбь без крыл, а радости крылаты, И где навек минувшее одно... Почто ж мы здесь мечтами так богаты, Когда мечтам не сбыться суждено? Внимая глас Надежды, нам поющей, Не слышим мы шагов Беды грядущей.

Кого спешишь ты, Прелесть молодая, В твоих дверях так радостно встречать? Куда бежишь, ужасного не чая, Привыкшая с сей жизнью лишь играть? Не радость — Весть стучится гробовая... О! подожди сей праг переступать; Пока ты здесь — ничто не умирало; Переступи — и милое пропало.

Ты, знавшая житейское страданье, Постигшая все таинства утрат, И ты спешишь с надеждой на свиданье... Ах! удались от входа сих палат; Отложено навек торжествованье; Счастливцы там тебя не угостят; Ты посетишь обитель уж пустую... Смерть унесла хозяйку молодую.

Из дома в дом по улицам столицы Страшилищем скитается Молва; Уж прорвалась к убежищу царицы; Уж шепчет там ужасные слова; Трепещет всё, печалью бледны лицы... Но мёртвая для матери жива; В её душе спокойствие незнанья; Пред ней мечта недавнего свиданья.

О Счастие, почто же на отлете Ты нам в лицо умильно так глядишь? Почто в своём предательском привете, Спеша от нас: я вечно! говоришь; И к милому, уж бывшему на свете, Нас прелестью нежнейшею манишь?.. Увы! в тот час, как матерь ты пленяло, Ты только дочь на жертву украшало.

И, нас губя с холодностью ужасной, Ещё Судьба смеяться любит нам; Её уж нет, сей жизни столь прекрасной... А Мать, склонясь к обманчивым листам, В них видит дочь надеждою напрасной, Дарует жизнь безжизненным чертам, В них голосу умолкшему внимает, В них воскресить умершую мечтает.

Скажи, скажи, супруг осиротелый, Чего над ней ты так упорно ждёшь? С её лица приветное слетело; В её глазах узнанья не найдёшь; И в руку ей рукой оцепенелой Ответного движенья не вожмёшь. На голос чад зовущих недвижима... О! верь, отец, она невозвратима.

Запри навек ту мирную обитель, Где спутник твой тебе минуту жил; Твоей души свидетель и хранитель, С кем жизни долг не столько бременил Советник дум, прекрасного делитель, Слабеющих очарователь сил — С полупути ушёл он от земного, От бытия прелестно-молодого.

И вот — сия минутная царица, Какою смерть её нам отдала; Отторгнута от скипетра десница; Развенчано величие чела; На страшный гроб упала багряница, И жадная судьбина пожрала В минуту всё, что было так прекрасно, Что всех влекло и так влекло напрасно.

Супруг, зовут! иди на расставанье! Сорвав с чела супружеский венец, В последнее земное провожанье Веди сирот за матерью, вдовец; Последнее отдайте ей лобзанье; И там, где всем свиданиям конец, Невнемлющей прости своё скажите И в землю с ней все блага положите.

Прости ж, наш цвет, столь пышно восходивший — Едва зарю успел ты перецвесть. Ты, Жизнь, прости, красавец не доживший; Как радости обманчивая весть, Пропала ты, лишь сердце приманивши, Не дав и дня надежде перечесть. Простите вы благие начинанья, Вы, славных дел напрасны упованья...

Но мы... смотря, как наше счастье тленно, Мы жизнь свою дерзнём ли презирать? О нет, главу подставивши смиренно, Чтоб ношу бед от промысла принять, Себя отдав руке неоткровенной, Не мни творца, страдалец, вопрошать; Слепцом иди к концу стези ужасной... В последний час слепцу всё будет ясно.

Земная жизнь небесного наследник; Несчастье нам учитель, а не враг; Спасительно-суровый собеседник, Безжалостный разитель бренных благ, Великого понятный проповедник, Нам об руку на тайной жизни праг Оно идет, всё руша перед нами И скорбию дружа нас с небесами.

Здесь радости — не наше обладанье; Пролётные пленители земли, Лишь по пути заносят к нам преданье О благах, нам обещенных вдали; Земли жилец безвыходный — Страданье; Ему на часть Судьбы нас обрекли; Блаженство нам по слуху лишь знакомец: Земная жизнь — страдания питомец.

И сколь душа велика сим страданьем! Сколь радости при нём помрачены! Когда, простясь свободно с упованьем, В величии покорной тишины, Она молчит пред грозным испытаньем, Тогда... тогда с сей светлой вышины Вся промысла ей видима дорога; Она полна понятного ей Бога.

О! Матери печаль непостижима, Смиряются все мысли пред тобой! Как милое сокровище, таима, Как бытие, слиянная с душой, Она с одним лишь небом разделима... Что ей сказать дерзнёт язык земной? Что мир с своим презренным утешеньем Пред её великим вдохновеньем?

Когда грустишь, о матерь, одинока, Скажи, тебе не слышится ли глас, Призывное несущий издалёка, Из той страны, куда всё манит нас, Где милое скрывается до срока, Где возвратим отнятое на час? Не сходит ли к душе благовеститель, Земных утрат и неба изъяснитель?

И в горнее унынием влекома, Не верою ль душа твоя полна? Не мнится ль ей, что отческого дома Лишь только вход земная сторона? Что милая небесная знакома И ждущею семьёй населена? Всё тайное не зрится ль откровенным, А бытие великим и священным?

Внемли ж: когда молчит во храме пенье, И вышних сил мы чувствуем нисход; Когда в алтарь на жертвосовершенье Сосуд Любви сияющей грядёт; И на тебя с детьми благословенье Торжественно мольба с небес зовёт; В час таинства, кода союзом тесным Соединён житейский мир с небесным —

Уже в сей час не будет, как бывало, Отшедшая твоя наречена; Об ней навек земное замолчало; Небесному она передана; Задёрнулось за нею покрывало... В божественном святилище она, Не зрима нам, но, видя нас оттоле, Безмолвствует при жертвенном престоле.

Святый символ надежд и утешенья! Мы все стоим у таинственных врат; Опущена завеса провиденья; Но проникать её дерзает взгляд; За нею скрыт предел соединенья; Из-за неё мы слышим, говорят: «Мужайтеся; душою не скорбите! С надеждою и с верой приступите!»

Я с благодарностью сердечной извещаю, Что, выпивши у вас три полных чашки чаю И съев полдюжины тартин и сухарей, — Не умер я, а сделался живей, И сверх того, мне сон привиделся чудесной... Мне снилось: будто я стал муж жены прелестной, Что будто счастливо с ней прожил я сто лет, И что когда пришло покинуть здешний свет — Мы умереть, как должно, поленились, А так, как Филемон с Бавкидой, превратились В две липы свежие, у вас перед крыльцом, И что под нашими согласными ветвями, За круглым, дружеским столом Сидите весело вы в летний жар с гостями И пьете крепкий чай с салэ и сухарями.

Я только что хотел гонца к вам посылать, Чтоб попросить у вас условного обеда Для вашего соседа — Как ваш гонец пришел меня к вам звать. Ваш дар: в любезности других предупреждать, И я, благодаря любезность вашу, В исходе трех часов явлюсь к вам на обед, Чтобы, отведав кашу, Сказать, сидя близ вас: я счастливый сосед!

PS. Прошу вас извинить рассеянность поэта! Я так был рад тому, что буду видеть вас, Что проглядел в записке вашей час И ветрено, в конце ответа, Назначил свой (Не справясь с стрелкою дворцовой). Что мы, поэты, все хвораем головой, Вы знаете; но вам и то уже не ново, Что если видеть вас — Какой час ни пошел, все будет добрый час!

Графиня, признаюсь, большой беды в том нет, ‎Что я, ваш павловский поэт, ‎На взморье с вами не катался, ‎А скромно в Колпине спасался От искушения той прелести живой, ‎Которою непобедимо Пленил бы душу мне вечернею порой ‎И вместе с вами зримый, ‎Под очарованной луной, ‎Безмолвный берег Монплезира! Воскреснула б моя покинутая лира... ‎Но что бы сделалось с душой? Не знаю! Да и рад, признаться, что не знаю! И без опасности все то воображаю, Что так прекрасно мне описано от вас: Как полная луна, в величественный час ‎Всемирного успокоенья, Над спящею морской равниною взошла ‎И в тихом блеске потекла Среди священного небес уединенья; С какою прелестью по дремлющим брегам ‎Со тьмою свет ее мешался, Как он сквозь ветви лип на землю пробирался И ярко в темноте светился на корнях; ‎Как вы на камнях над водою Сидели, трепетный подслушивая шум Волны, дробимыя пред вашею ногою, ‎И как толпы крылатых дум Летали в этот час над вашей головою... Всё это вижу я и видеть не боюсь, ‎И даже в шлюпку к вам сажусь ‎Неустрашимою мечтою! И мой беспечно взор летает по волнам! Любуюсь, как они кругом руля играют; Как прядают лучи по зыбким их верхам; Как звучно веслами гребцы их расшибают; Как брызги легкие взлетают жемчугом И, в воздухе блеснув, в паденье угасают!.. ‎О мой приютный уголок! Сей прелестью в тебе я мирно усладился! Меня мой Гений спас. Графиня, страшный рок ‎Неизбежимо бы со мною совершился В тот час, как изменил неверный вам платок. ‎Забыв себя, за ним я бросился б в пучину И утонул. И что ж? теперь бы ваш певец Пугал на дне морском балладами Ундину, ‎И сонный дядя Студенец, Склонивши голову на влажную подушку, ‎Зевал бы, слушая Старушку! Платок, спасенный мной в подводной глубине, Надводных прелестей не заменил бы мне! Пускай бы всякий час я мог им любоваться, По все бы о земле грустил исподтишка! Платок ваш очень мил, но сами вы, признаться, ‎Милее вашего платка. Но только ль?.. Может быть, подводные народы (Которые, в своей студеной глубине Не зная перемен роскошныя природы, В однообразии, во скуке и во сне ‎Туманные проводят годы), В моих руках увидя ваш платок, Со всех сторон столпились бы в кружок, И стали б моему сокровищу дивиться, И верно б вздумали сокровище отнять! А я?.. Чтоб хитростью от силы защититься, Чтоб шуткой чудаков чешуйчатых занять, Я вызвал бы их всех играть со мною в жмурки, Да самому себе глаза б и завязал! Такой бы выдумкой платок я удержал, Зато бы все моря мой вызов взбунтовал! Плыло бы все ко мне: из темныя конурки Морской бы вышел рак, кобенясь на клешнях; Явился бы и кит с огромными усами, И нильский крокодил в узорных чешуях, И выдра, и мокой, сверкающий зубами, И каракатицы, и устрицы с сельдями, ‎Короче — весь морской содом! И начали б они кругом меня резвиться, И щекотать меня, кто зубом, кто хвостом, А я (чтобы с моим сокровищем-платком ‎На миг один не разлучиться, Чтоб не досталось мне глаза им завязать Ни каракатице, ни раку, ни мокою) Для вида только бы на них махал рукою, И не ловил бы их, а только что пугал! Итак — теперь легко дойти до заключенья — ‎Я в жмурки бы играл ‎До светопреставленья; И разве только в час всех мертвых воскресенья, Платок сорвавши с глаз, воскликнул бы: поймал! Ужасный жребий сей поэта миновал! Платок ваш странствует по царству Аквилона, Но знайте, для него не страшен Аквилон, — И сух и невредим на влаге будет он! Самим известно вам, поэта Ариона Услужливый дельфин донес до берегов, Хотя грозилася на жизнь певца пучина! И нынче внук того чудесного дельфина Лелеет на спине красу земных платков! ‎Пусть буря бездны колыхает, Пусть рушит корабли и рвёт их паруса, Вокруг него ее свирепость утихает, И на него из туч сияют небеса ‎Благотворящей теплотою; Он скоро пышный Бельт покинет за собою, И скоро донесут покорные валы Его до тех краев, где треснули скалы Перед могущею десницей Геркулеса, Минует он брега старинного Гадеса, И — слушайте ж теперь, к чему назначил рок ‎Непостоянный ваш платок! — Благочестивая красавица принцесса, ‎Купаяся на взморье в летний жар, ‎Его увидит, им пленится, И ношу милую поднесть прекрасной в дар Дельфин услужливый в минуту согласится. Но здесь неясное пред нами объяснится. ‎Натуралист Бомар В ученом словаре ученых уверяет, ‎Что никогда дельфинов не бывает ‎У петергофских берегов И что поэтому потерянных платков Никак не может там ловить спина дельфина! ‎И это в самом деле так! Но знайте: наш дельфин ведь не дельфин — башмак! Тот самый, что в Москве графиня Катерина Петровна вздумала так важно утопить ‎При мне в большой придворной луже! Но что же? От того дельфин совсем не хуже, Что счастие имел он башмаком служить Ее сиятельству и что угодно было Так же́стоко играть ей жизнью башмака! Предназначение судьбы его хранило! Башмак дельфином стал для вашего платка!

Воротимся ж к платку. Вы слышали, принцесса, ‎Красавица, у берегов Гадеса ‎Купаяся на взморье в летний жар, ‎Его получит от дельфина; Красавицу с платком умчит в Алжир корсар; Продаст ее паше; паша назначит в дар ‎Для императорова сына! Сын императоров — не варвар, а герой, Душой Малек-Адель, учтивей Солимана; Принцесса же умом другая Роксолана И точь-в-точь милая Матильда красотой! Не трудно угадать, чем это все решится! ‎Принцессой деев сын пленится; Принцесса в знак любви отдаст ему платок; Руки ж ему отдать она не согласится, Пока не будет им отвергнут лжепророк, ‎Пока он не крестится, Не снимет с христиан невольничьих цепей ‎И не предстанет ей ‎Геройской славой озаренный. Алжирец храбрый наш терять не станет слов: ‎Он вмиг на все готов — Крестился, иго снял невольничьих оков С несчастных христиан и крикнул клич военный! Платок красавицы, ко древку пригвожденный, Стал гордым знаменем, предшествующим в бой, И Африка зажглась священною войной! Египет, Фец, Марок, Стамбул, страны Востока — Все завоевано крестившимся вождем, И пала пред его карающим мечом ‎Империя Пророка! Свершив со славою святой любви завет, Низринув алтари безумия во пламя И Богу покорив весь мусульманский свет, Спешит герой принесть торжественное знамя, То есть платок, к ногам красавицы своей... ‎Не трудно угадать развязку: Перевенчаются, велят созвать гостей; ‎Подымут пляску; ‎И счастливой чете ‎Воскликнут: многи лета! А наш платок? Платок давно уж в высоте! Взлетел па небеса и сделался комета, Первостепенная меж всех других комет! Ее влияние преобразует свет! ‎Настанут нам другие ‎Благословенны времена! И будет на земле навек воцарена Премудрость — а сказать по-гречески: София!

Что наш язык земной пред дивною природой? С какой небрежною и легкою свободой Она рассыпала повсюду красоту И разновидное с единством согласила! Но где, какая кисть ее изобразила? Едва-едва одну ее черту С усилием поймать удастся вдохновенью… Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью?.. Святые таинства, лишь сердце знает вас. Не часто ли в величественный час Вечернего земли преображенья, Когда душа смятенная полна Пророчеством великого виденья И в беспредельное унесена, — Спирается в груди болезненное чувство, Хотим прекрасное в полете удержать, Ненареченному хотим названье дать — И обессиленно безмолствует исскуство? Что видимо очам — сей пламень облаков, По небу тихому летящих, Сие дрожанье вод блестящих, Сии картины берегов В пожаре пышного заката — Сии столь яркие черты — Легко их ловит мысль крылата, И есть слова для их блестящей красоты. Но то, что слито с сей блестящей красотою — Сие столь смутное, волнующее нас, Сей внемлемый одной душою Обворожающего глас, Сие к далекому стремленье, Сей миновавшего привет (Как прилетевшее незапно дуновенье От луга родины, где был когда-то цвет, Святая молодость, где жило упованье), Сие шепнувшее душе воспоминанье О милом радостном и скорбном старины, Сия сходящая святыня с вышины, Сие присутствие создателя в созданье — Какой для них язык?.. Горе́ душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит.

Прошу меня не осуждать, Что я промедлил суд свой дать О надписях покойной белке! Здесь дело шло не о безделке! Я прежде должен был узнать О том, какой была породы Покойница с большим хвостом, Как жизнь вела, и как потом Лишившися своей свободы (Быть может за грехи свои), С домашней веточки вскочила В карман безжалостный Ильи, Как сделался карман могила, И прочее. Вот мой ответ! Зверок покойный был поэт! За то, что он явиться в свет Дерзнул с своею музой мелкой, Обиженный им Аполлон Велел, чтобы по смерти он Еще бродил по свету белкой, Безумным рифмачам в урок! Но Феб и в гневе своенравен: Поэт был как поэт бесславен, Зато стал славен как зверок! Илья искал в лесу забавы, Но всё на свете сем обман! Он белку спрятал в свой карман! Потом карман стал храмом славы Для осужденного певца! Пока поэт искал венца Себе в горячке вдохновенья, Он был добычею забвенья! Но только что он белкой стал И равнодушно променял На рощу, волю и орехи Все стихотворные утехи — Судьбе разгневанной назло Его бессмертие нашло! О ты, задохшийся в кармане Неумолимого Ильи, Хотя, бедняк, стихи твои И скрыты навсегда в тумане Забвенья для грядущих лет, Но для тебя забвенья нет! Судьбы напрасно вероломство! Ты белкой перейдешь в потомство!.. Теперь, как избранный судья, Осмелюсь вам представить я На беспристрастное решенье Мое о надписях сужденье. Их шесть готово нумеров — Все хороши! без дальних слов! Но похвалой, признайтесь сами, Не должно бременить могил: Илья же белку задушил; На что ж ее душить стихами! К тому ж — скажу на всякий страх — Не всё в прекрасных сих стихах Для всех покажется прекрасно: Вот, например, в одних есть Dreck! Но в наш благопристойный век К могиле подойти опасно С такой душистой похвалой; В сем слове, правда, смысл простой, Оно и кратко, и понятно; И знаем мы, что человек И все его надежды — Dreck! Но Dreck для вкуса неприятно! — В других есть Hadzy-Padzy... Нет, Таких стихов не примет свет! Они и черствы и не гладки! К тому ж на камнях гробовых Мы ищем надписей простых: На них не нужны нам загадки. Чтоб Hadzy-Padzy объяснить, В веках грядущих, может быть, Ученость завела бы споры, И доброй белки мирный прах Надолго б поселил в умах Недоуменье и раздоры! На что ж могилой белки нам Времен грядущих докторам Давать несчастный случай драться За смысл неизъяснимых слов И в толкованьях завираться. Короче — выбор мой готов: Для блага докторов почтенных Из надписей, мне порученных, Назначил я одну — и вот Ее смиренный перевод: „Веселое дитя природы, В лесу беспечно я жила, И в нем довольства и свободы Изображением была. Но бросил неизбежный камень Судьбою посланный Илья, И вмиг, как будто легкий пламень, Потухла быстро жизнь моя! И мне приют могила стала, И камень тяжкий надо мной; Но счастье здесь, и я знавала: Жила и Божий свет был мой!“

Мой милый цвет, былинка полевая, Скорей покинь приют твой луговой: Теперь тебя рука нашла родная; Доселе ты с непышной красотой Цвела в тиши, очей не привлекая И путника не радуя собой; Ты здесь была желанью не приметна, Чужда любви и сердцу безответна.

Но для меня твой вид — очарованье; В твоих листах вся жизнь минувших лет; В них милое цветет воспоминанье; С них веет мне давнишнего привет; Смотрю… и всё, что мило, на свиданье С моей душой к тебе, родимый цвет, Воздушною слетелося толпою, И прошлое воскресло предо мною.

И всех друзей моя душа узнала… Но где ж они? На миг с путей земных На север мой душа вас прикликала, Сопутников младенчества родных… Вас жадная рука не удержала, И голос ваш, пленив меня, затих. О, будет вам заменою свиданья Мой северный цветок воспоминанья!

Он вспомнит вам союза час священный, Он возвратит вам прошлы времена… О сладкий час! о вечер незабвенный! Как божий рай цвела там сторона; Безоблачен был запад озаренный, И свежая на землю тишина Как ясное предчувствие сходила; Природа вся с душою говорила.

И к нам тогда, как Гений, прилетало За песнею веселой старины, Прекрасное, что некогда бывало Товарищем младенческой весны; Отжившее нам снова оживало; Минувших лет семьей окружены, Всё лучшее мы зрели настоящим; И время нам казалось нелетящим.

И Верная была незримо с нами… Сии окрест волшебные места, Сей тихий блеск заката над горами, Сия небес вечерних чистота, Сей мир души, согласный с небесами, Со всем была, как таинство, слита Ее душа, присутствием священным, Невидимым, но сердцу откровенным.

И нас ее любовь благословляла; И ободрял на благо тихий глас… Друзья, тогда Судьба еще молчала О жребиях, назначенных для нас; Не избранны, на дне ее фиала Они еще таились в оный час; Играли мы на тайном праге света… Тогда был дан вам мною цвет завета.

И где же вы?.. Разрознен круг наш тесный; Разлучена веселая семья; Из области младенчества прелестной Разведены мы в розные края… Но розно ль мы? Повсюду в поднебесной, О верные, далекие друзья, Прекрасная всех благ земных примета, Для нас цветет наш милый цвет завета.

Из северной, любовию избранной И промыслом указанной страны К вам ныне шлю свой дар обетованный; Да скажет он друзьям моей весны, Что выпал мне на часть удел желанный; Что младости мечты совершены; Что не вотще доверенность к надежде, И что Теперь пленительно, как Прежде.

Да скажет он, что в наш союз прекрасной Еще один товарищ приведен… На путь земной из люльки безопасной Нам подает младую руку он; Его лицо невинностию ясно, И жизнь над ним как легкий веет сон; Беспечному предав его веселью, Судьба молчит над тихой колыбелью.

Но сладостным предчувствием теснится На сердце мне грядущего мечта: Младенчества веселый сон промчится, Разоблачат житейское лета, Огнём души сей взор воспламенится, И мужески созреет красота; Дойдут к нему возвышенные вести О праотцах, о доблести, о чести…

О! да поймет он их знаменованье, И жизнь его да будет им верна! Да перейдет, как чистое преданье Прекрасных дел, в другие времена! Что б ни было судьбы обетованье, Лишь благом будь она освящена!.. Вы ж, милые, товарища примите И путь его земной благославите.

А ты, наш цвет, питомец скромный луга, Симво́л любви и жизни молодой, От севера, от запада, от юга, Летай к друзьям желанною молвой; Будь голосом, приветствующим друга; Посол души, внимаемый душой, О верный цвет, без слов беседуй с нами О том, чего не выразить словами.