Графиня, можно ль так неблагодарной быть!..

Графиня, можно ль так неблагодарной быть! Такое качество ужели вас достойно! Могли ль, скажите, вы так жестоко забыть То, что служило вам, себя позабывая! Я нынче поутру, окончив свой урок И красный свой портфель смиренно запирая, Уж шляпу в руки брал и в темный уголок Из светлого дворца готов был перебраться, Как вдруг пред зеркалом на мраморной доске Увидел — что? нельзя самим вам догадаться! Малек-Аделя? Нет! Но то, что на руке Малекаделевой, я думаю, бывало; Что в тот сердитый век, когда существовал Блаженной памяти Малек-Адель, давало Знак к бою, что теперь годится лишь на бал; Что с места не сойдет, хоть десять ног имеет; Что страшно сморщится, лишь только опустеет, Но что, наполнившись, умеет все: играть В пикет, вязать чулки, записочки писать, В романах, не читав, листы перебирать, Бить по щекам, подчас трепать их с нежной лаской; Что служит, так сказать, спасительною маской, Но только не к лицу, не с тем, чтобы в обман Вводить смиренных христиан, Но с тем, чтоб прелестей не тронул злой, сердитый, Еще скажу: оно всегда кое-как сшито Из тонкой кожицы бывает всех цветов. И то, которое теперь в руках поэта, Есть бледно-палевого цвета, И он уж этот цвет своим признать готов. Скажу вам: долго я стоял в недоуменье, Смотря, как бедное бездушное творенье В морщинах скомкавшись, измятое, одно На мраморном столе забытое лежало И жизнь ничтожную собой изображало. Давно ль, подумал я, оно Одеждой красоты одушевленно было И с нею жизнью нераздельной жило? Но что ж теперь? Не то ль, что будет всяк из нас В тот неизбежный час, Когда рука судьбины, Измяв и скомкав нас, набив на нас морщины, Сперва положит нас на стол, Потом нас со стола отправит в заточенье На вечное забвенье. Забвенье! можно ль? Нет! Но то, что я нашел, Не будет позабыто! Для славы вечныя оно из лайки сшито! И не износится в моих стихах оно! Но чувствую давно, Что время объяснить, графиня, мне загадку. Извольте ж знать: Нашел я вашего сиятельства перчатку! Но знайте, вам ее до тех пор не видать, Пока четвертого мне тома не пришлете Матильды — признаюсь (вы, верно, назовете Меня глупцом или, учтивей, чудаком), Чтоб разлюбить любовь, довольно попытаться Прочесть Матильду раз: Каких наделала любовь смешных проказ! Агнесу не она ль заставила подраться? Герой Монморанси не ею ли убит? Но только ль? Тот, кто всех и учит, и бранит, Не спасся от ее магического хмеля: Преосвященнейший Гильом К неверным в стан отправился пешком В глазах у нехристей крестить Малек-Аделя. Смиряся, в сватовство пустился Солиман, Малек-Адель, зайдя тайком в Рихардов стан, Матильду испугал, словами покусался, С соперником хотел подраться и не дрался, Потом, хоть рад, хотя не рад, Туда, где ждал его величественный брат, Отправился, но с тем, чтоб с ним прийти назад, Чтоб над могилою с Матильдой повидаться, Примерно полежать во гробе мертвецом, И с Лузиньяном не подраться, И за святым отцом Гильомом побежать, его из заточенья Спасти, привесть назад, затем, чтоб он в совет Войдя, сказал сердито: нет! И не дал бы ему на брак благословенья! Посмотрим, что-то мне последний скажет том! Признаться, голова от первых трех кружится. Послушайте, в свой час любовь к вам постучится И к вам дотронется магическим крылом. Тогда — прошу вас об одном — Матильду вспомните: пример ее бесценный! В предосторожность же примите мой совет: Узнайте наперед, крещен ли или нет Малек-Адель, вам обреченный!