Гумилёв Н. С. Хокку
Вот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца. Зачем Колумб Америку открыл?!
Для поиска произведения воспользуйтесь поиском или используйте алфавитный указатель для выбора автора.
Вот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца. Зачем Колумб Америку открыл?!
Нежно-небывалая отрада Прикоснулась к моему плечу, И теперь мне ничего не надо, Ни тебя, ни счастья не хочу.
Я вырван был из жизни тесной, Из жизни скудной и простой, Твоей мучительной, чудесной, Неотвратимой красотой.
Однообразные мелькают Всё с той же болью дни мои, Как будто розы опадают И умирают соловьи.
Много есть людей, что, полюбив, Мудрые, дома себе возводят, Возле их благословенных нив. Дети резвые за стадом бродят.
Ещё не раз Вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный, Нелепый мир из песен и огня, Но меж других единый необманный.
Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового.
Кто лежит в могиле, Слышит дивный звон, Самых белых лилий Чует запах он.
Из букета целого сиреней Мне досталась лишь одна сирень, И всю ночь я думал об Елене, А потом томился целый день.
И ныне есть ещё пророки, Хотя упали алтари, Их очи ясны и глубоки Грядущим пламенем зари.
Анне Ахматовой Я из дому вышел, когда все спали, Мой спутник скрывался у рва в кустах,
На небе сходились тяжёлые, грозные тучи, Меж них багровела луна, как смертельная рана, Зелёного Эрина воин, Кухулин могучий Упал под мечем короля океана, Сварана.
Я в гарнизонном клубе за Карпатами читал об отступлении, читал о том, как над убитыми солдатами не ангел смерти, а комбат рыдал.
Я был пехотой в поле чистом, в грязи окопной и в огне. Я стал армейским журналистом в последний год на той войне.
Я прошел не очень много и не очень мало: от привала до привада, от границы до границы,
Светлеет запад и восход по расписанью ночи. И золотистый небосвод ветрами обмолочен.
Бойцы из отряда Баженова прошли по тылам 120 км, неся раненого. Можно вспомнить сейчас,
Хороним друга. Мокрый снег. Грязища. Полуторка ползет на тормозах.
Всю ночь по ледяному насту, по черным полыньям реки шли за сапером коренастым обозы,
Я засыпаю на закате и просыпаюсь па заре. Под небесами в хвойной хате
Прожили двадцать лет. Но за год войны мы видели кровь и видели смерть -
К рассвету точки засекут, а днем начнется наступленье. Но есть стратегия секунд, и есть секундные сраженья.
Мускулистый, плечистый, стоит над ручьем. И светило восходит за правым плечом.
Был мороз. Не измеришь по Цельсию. Плюнь — замерзнет. Такой мороз.
Из боя выходила рота. Мы шли под крыши, в тишину, в сраженьях право заработав
Перешагнула осень порог — и в Закарпатье. Каждая рощица
Осень скачет сквозь ненастье на поджаром иноходце. Иноходец рыжей масти, грива в легкой позолотце.
Такое небо! Из окна посмотришь черными глазами, и выест их голубизна
У могилы святой встань на колени. Здесь лежит человек твоего поколенья.
— Пожалуй, не стоит вертаться. Давай заночуем в горах. Не хочется мне расставаться, прощаться с тобой второпях.
Осколки голубого сплава Валяются в сухом песке. Здесь всё: и боевая слава
Карпатские дубы в листве бледно-зеленой, как будто бы столбы, как будто бы колонны...
Лесорубы пням обрубают лапы и корчуют культяпки из мерзлой земли. И тягач, подминая ухабы,
Как без вести пропавших ждут, меня ждала жена. То есть надежда, то слеза
Каждый танец на "бис" раза по три был исполнен с веселым огнем. ...Премирована рота на смотре патефоном в чехле голубом.
Хлеб и соль я поберег — далека дорога. Нужно вдоль и поперек этот край пройти.
Все в Карпатах меняется к лучшему,— посмотри, как по горному, по сыпучему вверх по склону идут трудари,
Написано много о ревности, о верности, о неверности. О том, что встречаются двое, а третий тоскует в походе.
На снегу белизны госпитальной умирал военврач, умирал военврач. Ты не плачь о нем, девушка, в городе дальнем,
Опять в дороге провожаю год. Опять осенний ветер крут и резок. Он раздувает наши гимнастерки, плащи и пиджаки, как паруса.
Ты знаешь, есть в нашей солдатской судьбе первая смерть однокашника, друга...
Так в блиндаже хранят уют коптилки керосиновой. Так
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. На живых порыжели от крови и глины шинели, на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.
Мы не от старости умрем,- от старых ран умрем. Так разливай по кружкам ром, трофейный рыжий ром!
Ты тише, тоньше, чем звук, ты сходишь, как падает лист. О, если бы с рук твоих вдруг я научился читать без слов.
Ещё наш край не поднял белых крыл у ржи и у овса — чтоб позади оставить чёрный след распаханных могил, и взмыть. Но не взлететь — и мы в пути
I ...В часы усталости духа, — когда память оживляет тени прошлого и от них на сердце веет холодом, — когда мысль, как бесстрастное солнце осени, освещает грозный хаос настоящего и зловеще кружится над хаосом дня, бессильная подняться выше, лететь вперед, — в тяжелые часы усталости духа я вызываю пред собой величественный образ Человека.
В лесу над рекой жила фея. В реке она часто купалась; И раз, позабыв осторожность, В рыбацкие сети попалась.
(украшенная различными сентенциями, среди которых есть весьма забавные) Известно ли Вам, о мой друг, что в Бретани Нет лучше — хоть камни спроси! —
I По деревне ехал царь с войны. Едет — чёрной злобой сердце точит.
Как искры в туче дыма черной, Средь этой жизни мы — одни. Но мы в ней — будущего зерна! Мы в ней — грядущего огни!
Иду межой среди овса На скрытую, в кустах, дорогу, А впереди горят леса - Приносит леший жертву богу.
На берег пустынный, на старые серые камни Осеннее солнце прощально и нежно упало. На темные камни бросаются жадные волны И солнце смывают в холодное синее море.
Прощай! Я поднял паруса И встал со вздохом у руля, И резвых чаек голоса Да белой пены полоса —
Прощай! Душа - тоской полна. Я вновь, как прежде, одинок, И снова жизнь моя темна, Прощай, мой ясный огонек!..
Младая Лань, своих лишась любезных чад, Еще сосцы млеком имея отягченны, Нашла в лесу двух малых волченят И стала выполнять долг матери священный,
Да здравствует нежинская бурса! Севрюгин*, Билевич* и Урсо*, Студенты первого курса, И прочие курсы все также.
Се образ жизни нечестивой, Пугалище монахов всех, Инок монастыря строптивый, Расстрига, сотворивший грех.
К Тебе, о Матерь Пресвятая! Дерзаю вознести мой глас, Лице слезами омывая: Услышь меня в сей скорбный час,
По-русски "мама", по-грузински "нана", А по-аварски - ласково "баба". Из тысяч слов земли и океана У этого особая судьба.
Бывает в жизни все наоборот. Я в этом убеждался не однажды: Дожди идут, хоть поле солнца ждет, Пылает зной, а поле влаги жаждет.
Нас двадцать миллионов. От неизвестных и до знаменитых, Сразить которых годы не вольны, Нас двадцать миллионов незабытых,
Я в сотню девушек влюблен, Они везде, повсюду, Они и явь, они и сон, Я век их помнить буду.
Трудно жить, навеки Мать утратив. Нет счастливей нас, чья мать жива. Именем моих погибших братьев Вдумайтесь, молю, в мои слова.
День ушел, как будто скорый поезд, Сядь к огню, заботы отложи. Я тебе не сказочную повесть Рассказать хочу, Омар-Гаджи.
Поэзия, ты сильным не слуга, Ты защищала тех, кто был унижен, Ты прикрывала всех, кто был обижен, Во власть имущем видела врага.
Ничего нет печальней июня того, Что сгорел, как дрова в очаге… Не забуду, как руку отца моего Я сжимал на прощанье в руке.
Всегда во сне нелепо всё и странно. Приснилась мне сегодня смерть моя. В полдневный жар в долине Дагестана С свинцом в груди лежал недвижно я.
Когда я, объездивший множество стран, Усталый, с дороги домой воротился, Склонясь надо мною, спросил Дагестан: «Не край ли далекий тебе полюбился?»
Воспеваю то, что вечно ново. И хотя совсем не гимн пою, Но в душе родившееся слово Обретает музыку свою.
Не оставляйте матерей одних, Они от одиночества стареют. Среди забот, влюбленности и книг Не забывайте с ними быть добрее.
Знай, мой друг, вражде и дружбе цену И судом поспешным не греши. Гнев на друга, может быть, мгновенный, Изливать покуда не спеши.
Разбег, толчок... И - стыдно подыматься: Во рту опилки, слезы из-под век,- На рубеже проклятом два двенадцать Мне планка преградила путь наверх.
Есть телевизор - подайте трибуну,- Так проору - разнесется на мили! Он - не окно, я в окно и не плюну,- Мне будто дверь в целый мир прорубили.
- Товарищи ученые! Доценты с кандидатами! Замучились вы с иксами, запутались в нулях! Сидите, разлагаете молекулы на атомы, Забыв, что разлагается картофель на полях.
Спасибо вам, мои корреспонденты — Все те, кому ответить я не смог, - Рабочие, узбеки и студенты — Все, кто писал мне письма, — дай вам бог!
- Где твои семнадцать лет? - На Большом Каретном. - Где твои семнадцать бед? - На Большом Каретном.
Сегодня не слышно биенья сердец - Оно для аллей и беседок. Я падаю, грудью хватая свинец, Подумать успев напоследок:
Еще ни холодов, ни льдин. Земля тепла. Красна калина. А в землю лег еще один На Новодевичьем мужчина.
Замок временем срыт и укутан, укрыт В нежный плед из зеленых побегов, Но развяжет язык молчаливый гранит - И холодное прошлое заговорит
Шел я, брел я, наступал то с пятки, то с носка,- Чувствую - дышу и хорошею... Вдруг тоска змеиная, зеленая тоска, Изловчась, мне прыгнула на шею.
Ты поставила лучшие годы, я — талант. Нас с тобой секунданты угодливо Развели. Ты — лихой дуэлянт!
Судьба, как ракета, летит по параболе обычно — во мраке и реже — по радуге. Жил огненно-рыжий художник Гоген,
Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь. Ты меня никогда не забудешь. Ты меня никогда не увидишь.
Я — Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворог, слетая на поле нагое.
В тумане лики строгих башен, Все очертанья неясны, А дали дымны и красны, И вид огней в предместьях страшен.
Расстанемся без смеха, Расстанемся без слез; Нам годы не помеха, Когда их вихрь унес.
I Земля молчаливей развалин, И море мрачнее, чем смерть,
И цветы, и шмели, и трава, и колосья, И лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?»
Нет, мертвые не умерли для нас! Есть старое шотландское преданье, Что тени их, незримые для глаз, В полночный час к нам ходят на свиданье,
Хрустя по серой гальке, он прошёл Покатый сад, взглянул по водоёмам, Сел на скамью… За новым белым домом Хребет Яйлы и близок и тяжёл.
Снова сон, пленительный и сладкий, Снится мне и радостью пьянит, — Милый взор зовёт меня украдкой, Ласковой улыбкою манит.
Ранний, чуть видный рассвет, Сердце шестнадцати лет. Сада дремотная мгла
В былые годы любви невзгоды Соединяли нас, Но пламень страсти не в нашей власти, И мой огонь угас.
Нет, силой не поднять тяжелого покрова Седых небес… Все та же вдаль тропинка вьется снова, Все тот же лес.
Потому ль, что сердцу надо Жить одним, одно любя, Потому ль, что нет отрады Не отдавшему себя;
Тебя полюбил я, красавица нежная, И в светло-прозрачный, и в сумрачный день, Мне любы и ясные взоры безбрежные, И думы печальной суровая тень.
Бедный друг, истомил тебя путь, Темен взор, и венок твой измят. Ты войди же ко мне отдохнуть. Потускнел, догорая, закат.
Черти морские меня полюбили, Рыщут за мною они по следам: В Финском поморье недавно ловили, В Архипелаг я — они уже там!
Посвящается В. Л. Величко Пусть все поругано веками преступлений, Пусть незапятнанным ничто не сбереглось,
На этой странице представлены последние добавления стихотворений в нашу базу данных.