2801 Пушкин А. С. Эпиграмма. Журналами обиженный жестоко…
Журналами обиженный жестоко, Зоил Пахом печалился глубоко; На цензора вот подал он донос; Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.
Для поиска произведения воспользуйтесь поиском или используйте алфавитный указатель для выбора автора.
Журналами обиженный жестоко, Зоил Пахом печалился глубоко; На цензора вот подал он донос; Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.
Клонится, клонится лоб тяжелый, Колосом клонится, ждет жнеца. Друг! Равнодушье – дурная школа! Ожесточает оно сердца.
Бывает в жизни человека Один неповторимый миг: Кто б ни был он, старик, калека, Как бы свой собственный двойник,
Колыбель, овеянная красным! Колыбель, качаемая чернью! Гром солдат – вдоль храмов – за вечерней… А ребенок вырастет – прекрасным.
Житье тому, мой милый друг, Кто страстью глупою не болен, Кому влюбиться недосуг, Кто занят всем и всем доволен —
Как сонный, как пьяный, Врасплох, не готовясь. Височные ямы: Бессонная совесть.
Штабс-капитану, Гете, Грею, Томсону, Шиллеру привет! Им поклониться честь имею, Но сердцем истинно жалею,
Мало ли запястий Плелось, вилось? Что тебе запястье Мое – далось?
О, эта молодость земная! Все так старо – и все так ново! У приоткрытого окна я Читаю сказки Соловьева.
Как с задумчивых сосен струится смола, Так текут ваши слезы в апреле. В них весеннему дань и прости колыбели И печаль молодого ствола.
В пещере, на острых каменьях Притаился храбрый гайдук Хризич. С ним жена его Катерина, С ним его два милые сына,
На темно-голубом эфире Златая плавала луна В серебряной своей порфире Блистаючи с высот, она
Концами шали Вяжу печаль твою. И вот – без шали – На площадях пою.
Раевский, молоденец прежний, А там уже отважный сын, И Пушкин, школьник неприлежный Парнасских девственниц-богинь,
Minister vetuli, puer. Пьяной горечью Фалерна Чашу мне наполни, мальчик!
Когда вступила в спальню Дездемона, Там было тихо, душно и темно, Лишь месяц любопытный к ней в окно Заглядывал с чужого небосклона.
Как луч зари, как розы Леля, Прекрасен цвет ее ланит; Как у мадоны Рафаэля Ее молчанье говорит.
В сновидящий час мой бессонный, совиный Так . . . . . .я вдруг поняла: Я знаю: не сердце во мне, – сердцевина На всем протяженье ствола.
Только глянет сквозь утёсы Королевский старый форт, Как весёлые матросы Поспешат в знакомый порт.
Когда владыка ассирийский Народы казнию казнил, И Олоферн весь край азийский Его деснице покорил, —
Тишь и зной, везде синеют сливы, Усыпительно жужжанье мух, Мы в траве уселись, молчаливы, Мама Lichtenstein читает вслух.
Один, один остался я. Пиры, любовницы, друзья Исчезли с легкими мечтами — Померкла молодость моя
Простерла Змея на горячих ступенях Зеленой туникой обтянутый стан, Народ перед нею стоит на коленях, И струны звенят и грохочет тимпам.
Наградил меня Господь Сердцем светлым и железным, Даром певчим, даром слезным.
Люблю тебя я, сумрак предосенний, Закатных вечеров торжественный разлив… Играет ветерок, и тих, и сиротлив, Листвою прибережних ив,
Бескрылый дух, землею полоненный, Себя забывший и забытый бог… Один лишь сон — и снова, окрыленный, Ты мчишься ввысь от суетных тревог.
Не флотом, не по́том, не задом В заплатах, не Шведом у ног, Не ростом – из всякого ряду, Не сносом – всего, чему срок,
"Больны вы, дядюшка? Нет мочи, Как беспокоюсь я! три ночи, Поверьте, глаз я не смыкал". — "Да, слышал, слышал: в банк играл.
Кто нам сказал, что всё исчезает? Птицы, которую ты ранил, Кто знает? – не останется ли ее полет? И, может быть, стебли объятий
После бессонной ночи слабеет тело, Милым становится и не своим, – ничьим. В медленных жилах еще занывают стрелы – И улыбаешься людям, как серафим.
Некоторым – не закон. В час, когда условный сон Праведен, почти что свят, Некоторые не спят:
Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено Бодро опёрся, другой поднял меткую кость. Вот уж прицелился… прочь! раздайся, народ любопытный, Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.
Облака – вокруг, Купола – вокруг, Надо всей Москвой Сколько хватит рук! –
Как закон голубиный вымарывая, – Руку судорогой не свело, – А случилось: заморское марево Русским заревом здесь расцвело.
Дорожкою простонародною, Смиренною, богоугодною, Идем – свободные, немодные, Душой и телом – благородные.
Приключилась с ним странная хворь, И сладчайшая на него нашла оторопь. Все стоит и смотрит ввысь, И не видит ни звезд, ни зорь
Айме́к-гуару́зим – долина роз. Еврейка – испанский гранд. И ты, семилетний, очами врос В истрепанный фолиант.
В тумане, синее ладана, Панели – как серебро. Навстречу летит негаданно Развеянное перо.
Ты выдумал меня. Такой на свете нет, Такой на свете быть не может. Ни врач не исцелит, не утолит поэт, – Тень призрака тебя и день и ночь тревожит.
Царь увидел пред собой Столик с шахмат<ной> доской. Вот на шахматную доску
А всему предпочла Нежный воздух садовый. В монастырском саду, Где монашки и вдовы,
Крик станций: останься! Вокзалов: о жалость! И крик полустанков: Не Дантов ли
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; Старца великого тень чую смущенной душой.
Еще один огромный взмах – И спят ресницы. О, тело милое! О, прах Легчайшей птицы!
Ты молод. Цвет твоих кудрей Не уступает цвету ночи, Как день твои блистают очи При встрече радостных очей;
Что, Муза моя! Жива ли еще? Так узник стучит к товарищу В слух, в ямку, перстом продолбленную – Что Муза моя? Надолго ли ей?
Нет, правды не оспаривай. Меж кафедральных Альп То бьется о розариум Неоперенный альт.
Вечерня отошла давно, [Но в кельях тихо и] темно. Уже и сам игумен строгой Свои молитвы прекратил
К озеру вышла. Крут берег. Сизые воды в снег сбиты, На́ голос воют. Рвут пасти – Что звери.
Уж за горой дремучею Погас вечерний луч, Едва струей гремучею Сверкает жаркий ключ;
На этой странице представлен рейтинг стихотворений, основанный на автоматическом анализе данных из некоторых социальных сетей. В этом анализе учитываются многие параметры, такие как количество посещений этих ресурсов, отзывы читателей, упоминания стихотворений в социальных сетях и многое другое.