О, долго буду я, в молчанье ночи тайной… 1844
О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной, Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный, Перстам послушную волос густую прядь Из мыслей изгонять и снова призывать;
Выдающийся русский поэт-лирик эпохи романтизма и реализма. Фет славится своими стихотворениями, отличающимися тонкой чувственностью, музыкальностью и глубоким вниманием к природе, которая является главным источником его вдохновения. Его лирика проникнута любовью к жизни, стремлением к идеальной красоте и гармонии. В его творчестве находят отражение личные переживания, любовные чувства и философские размышления о смысле жизни и человеческого существования. Фет оставил значительный след в русской литературе как мастер лирического стиха. По мнению Некрасова — единственный поэт, который мог конкурировать с Пушкиным.
О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной, Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный, Перстам послушную волос густую прядь Из мыслей изгонять и снова призывать;
Когда мои мечты за гранью прошлых дней Найдут тебя опять за дымкою туманной, Я плачу сладостно, как первый иудей На рубеже земли обетованной.
Когда мечтательно я предан тишине И вижу кроткую царицу ясной ночи, Когда созвездия заблещут в вышине И сном у Аргуса начнут смыкаться очи,
Постой! здесь хорошо! зубчатой и широкой Каймою тень легла от сосен в лунный свет… Какая тишина! Из-за горы высокой Сюда и доступа мятежным звукам нет.
Странное чувство какое-то в несколько дней овладело Телом моим и душой, целым моим существом: Радость и светлая грусть, благотворный покой и желанья Детские, резвые — сам даже понять не могу.
Я знаю, гордая, ты любишь самовластье; Тебя в ревнивом сне томит чужое счастье; Свободы смелый лик и томный взор любви Манят наперерыв желания твои.
Её не знает свет, — она ещё ребёнок; Но очерк головы у ней так чист и тонок, И столько томности во взгляде кротких глаз, Что детства мирного последний близок час.
Эй, шутка-молодость! Как новый, ранний снег Всегда и чист и свеж! Царица тайных нег, Луна зеркальная над древнею Москвою Одну выводит ночь блестящей за другою.
Лозы мои за окном разрослись живописно и даже Свет отнимают. Смотри, вот половина окна Верхняя тёмною зеленью листьев покрыта; меж ними, Будто нарочно, в окне кисть начинает желтеть.
Тебе в молчании я простираю руку И детских укоризн в грядущем не страшусь. Ты втайне поняла души смешную муку, Усталых прихотей ты разгадала скуку;
Не говори, мой друг: «Она меня забудет, Изменчив времени всемощного полет; Измученной души напрасный жар пройдет, И образ роковой преследовать не будет
Не спится. Дай зажгу свечу. К чему читать? Ведь снова не пойму я ни одной страницы — И яркий белый свет начнёт в глазах мелькать, И ложных призраков заблещут вереницы.
Под небом Франции, среди столицы света, Где так изменчива народная волна, Не знаю отчего грустна душа поэта И тайной скорбию мечта его полна.
Когда, измучен жаждой счастья И громом бедствий оглушён, Со взором, полным сладострастья, В тебе последнего участья
Целый заставила день меня промечтать ты сегодня: Только забудусь — опять ты предо мною в саду. Если очнусь, застаю у себя на устах я улыбку; Вновь позабудусь — и вновь листья в глазах да цветы
Смотри, — синея друг за другом, Каким широким полукругом Уходят правнуки твои! Зачем же тенью благотворной
Италия, ты сердцу солгала! Как долго я в душе тебя лелеял, — Но не такой мечта тебя нашла, И не родным мне воздух твой повеял.
Над грудой мусора, где плющ тоскливо вьется, Над сводами глухих и темных галерей В груди моей сильней живое сердце бьется, И в жилах кровь бежит быстрей.
Пойду навстречу к ним знакомою тропою. Какою нежною, янтарною зарёю Сияют небеса, нетленные, как рай. Далёко выгнулся земли померкший край,
Давно забытые, под лёгким слоем пыли, Черты заветные, вы вновь передо мной И в час душевных мук мгновенно воскресили Всё, что давно-давно утрачено душой.
О нет, не стану звать утраченную радость, Напрасно горячить скудеющую кровь; Не стану кликать вновь забывчивую младость И спутницу её — безумную любовь.
Окна в решётках, и сумрачны лица, Злоба глядит ненавистно на брата; Я признаю твои стены, темница, Юности пир ликовал здесь когда-то.
Не первый год у этих мест Я в час вечерний проезжаю, И каждый раз гляжу окрест, И над берёзами встречаю
Томительно-призывно и напрасно Твой чистый луч передо мной горел; Немой восторг будил он самовластно, Но сумрака кругом не одолел.
Ты отстрадала, я ещё страдаю, Сомнением мне суждено дышать, И трепещу, и сердцем избегаю Искать того, чего нельзя понять.
Как лилея глядится в нагорный ручей, Ты стояла над первою песней моей, И была ли при этом победа, и чья, У ручья ль от цветка, у цветка ль от ручья?
«Я жить хочу! — кричит он, дерзновенный. — Пускай обман! О, дайте мне обман!» И в мыслях нет, что это лед мгновенный, А там, под ним, — бездонный океан.
Пусть мчитесь вы, как я, покорны мигу, Рабы, как я, мне прирождённых числ, Но лишь взгляну на огненную книгу, Не численный я в ней читаю смысл.
Die Gleichmäßigkeit des Laufes der Zeit in allen Köpfen beweist mehr, als irgend etwas, daß wir Alle in denselben Traum versenkt
Когда Божественный бежал людских речей И празднословной их гордыни, И голод забывал и жажду многих дней, Внимая голосу пустыни,
Тебя не знаю я. Болезненные крики На рубеже твоём рождала грудь моя, И были для меня мучительны и дики Условья первые земного бытия.
Два мира властвуют от века, Два равноправных бытия: Один объемлет человека, Другой — душа и мысль моя.
Я в жизни обмирал и чувство это знаю, Где мукам всем конец и сладок томный хмель, Вот почему я вас без страха ожидаю, Ночь безрассветная и вечная постель!
Не тем, Господь, могуч, непостижим Ты пред моим мятущимся сознаньем, Что в звёздный день твой светлый серафим Громадный шар зажёг над мирозданьем
Проснулся я. Да, крышка гроба. — Руки С усильем простираю и зову На помощь. Да, я помню эти муки Предсмертные. — Да, это наяву! —
Жизнь пронеслась без явного следа. Душа рвалась — кто скажет мне куда? С какой заране избранною целью? Но все мечты, всё буйство первых дней
О, этот сельский день и блеск его красивый В безмолвии я чту. Не допустить до нас мой ищет глаз ревнивый Безумную мечту.
Природы праздный соглядатай, Люблю, забывши всё кругом, Следить за ласточкой стрельчатой Над вечереющим прудом.
Как грустны сумрачные дни Беззвучной осени и хладной! Какой истомой безотрадной К нам в душу просятся они!
Учись у них — у дуба, у берёзы. Кругом зима. Жестокая пора! Напрасные на них застыли слезы, И треснула, сжимаяся, кора.
Солнце садится, и ветер утихнул летучий, Нет и следа тех огнями пронизанных туч; Вот на окраине дрогнул живой и нежгучий, Всю эту степь озаривший и гаснущий луч.
Страницы милые опять персты раскрыли; Я снова умилён и трепетать готов, Чтоб ветер иль рука чужая не сронили Засохших, одному мне ведомых цветов.
Ещё одно забывчивое слово, Ещё один случайный полувздох — И тосковать я сердцем стану снова, И буду я опять у этих ног.
Мой прах уснёт забытый и холодный, А для тебя настанет жизни май; О, хоть на миг душою благородной Тогда стихам, звучавшим мне, внимай!
Кровию сердца пишу я к тебе эти строки, Видно, разлуки обоим несносны уроки, Видно, больному напрасно к свободе стремиться, Видно, к давно прожитому нельзя воротиться,
Какой тут дышит мир! Какая славы тризна Средь кипарисов, мирт и каменных гробов! Рукою набожной сложила здесь отчизна Священный прах своих сынов.
В степной глуши, над влагой молчаливой, Где круглые раскинулись листы, Любуюсь я давно, пловец пугливый, На яркие плавучие цветы.
Дул север. Плакала трава И ветви о недавнем зное, И роз, проснувшихся едва, Сжималось сердце молодое.
Дух всюду сущий и единый… Державин Я потрясён, когда кругом
Прости — и всё забудь в безоблачный ты час, Как месяц молодой на высоте лазури; И в негу вешнюю врываются не раз Стремленьем молодым пугающие бури.
Ловец, все дни отдавший лесу, Я направлял по нём стопы; Мой глаз привык к его навесу И ночью различал тропы.
Нет, я не изменил. До старости глубокой Я тот же преданный, я раб твоей любви, И старый яд цепей, отрадный и жестокой, Еще горит в моей крови.
Светил нам день, будя огонь в крови… Прекрасная, восторгов ты искала И о своей несбыточной любви Младенчески мне тайны поверяла.
Когда читала ты мучительные строки, Где сердца звучный пыл сиянье льёт кругом И страсти роковой вздымаются потоки, — Не вспомнила ль о чём?
Всё, всё мое, что есть и прежде было, В мечтах и снах нет времени оков; Блаженных грез душа не поделила: Нет старческих и юношеских снов.
С солнцем склоняясь за темную землю, Взором весь пройденный путь я объемлю: Вижу, бесследно пустынная мгла День погасила и ночь привела.
Одним толчком согнать ладью живую С наглаженных отливами песков, Одной волной подняться в жизнь иную, Учуять ветр с цветущих берегов,
В полуночной тиши бессонницы моей Встают пред напряженным взором Былые божества, кумиры прежних дней, С их вызывающим укором.
Прости! во мгле воспоминанья Всё вечер помню я один, — Тебя одну среди молчанья И твой пылающий камин.
Руку бы снова твою мне хотелось пожать! Прежнего счастья, конечно, уже не видать, Но и под старость отрадно очами недуга Вновь увидать неизменно прекрасного друга.
Устало все кругом, устал и цвет небес, И ветер, и река, и месяц, что родился, И ночь, и в зелени потусклой спящий лес, И желтый тот листок, что наконец свалился.
Долго ль впивать мне мерцание ваше, Синего неба пытливые очи? Долго ли чуять, что выше и краше Вас ничего нет во храмине ночи?
Сердце трепещет отрадно и больно, Подняты очи, и руки воздеты. Здесь на коленях я снова невольно, Как и бывало, пред вами, поэты.
Хоть счастие судьбой даровано не мне, Зачем об этом так напоминать небрежно? Как будто бы нельзя в больном и сладком сне Дозволить мне любить вас пламенно и нежно.
Ещё люблю, ещё томлюсь Перед всемирной красотою И ни за что не отрекусь От ласк, ниспосланных тобою.
На кресле отвалясь, гляжу на потолок, Где, на задор воображенью, Над лампой тихою подвешенный кружок Вертится призрачною тенью.
Опавший лист дрожит от нашего движенья, Но зелени еще свежа над нами тень, А что-то говорит средь радости сближенья, Что этот желтый лист — наш следующий день.
Не упрекай, что я смущаюсь, Что я минувшее принес И пред тобою содрогаюсь Под дуновеньем прежних грез.
Нет, даже не тогда, когда, стопой воздушной Спеша навстречу мне, улыбку ты даришь И, заглянув в глаза, мечте моей послушной О беззаветности надежды говоришь, —
Кляните нас: нам дорога свобода, И буйствует не разум в нас, а кровь, В нас вопиет всесильная природа, И прославлять мы будем век любовь.
Ночь и я, мы оба дышим, Цветом липы воздух пьян, И, безмолвные, мы слышим, Что, струей своей колышим,
О, как волнуюся я мыслию больною, Что в миг, когда закат так девственно хорош, Здесь на балконе ты, лицом перед зарею, Восторга моего, быть может, не поймешь.
Всё, что волшебно так манило, Из-за чего весь век жилось, Со днями зимними остыло И непробудно улеглось.
Я люблю его жарко: он тигром в бою Нападает на хищных врагов; Я люблю в нем отраду, награду мою И потомка великих отцов.
Не дивись, что я черна, Опаленная лучами; Посмотри, как я стройна Между старшими сестрами.
Небес и земли повелитель, Творец плодотворного мира, Дал счастье, дал радость всей твари Цветущих долин Кашемира, —
С чем нас сравнить с тобою, друг прелестный? Мы два конька, скользящих по реке, Мы два гребца на утлом челноке, Мы два зерна в одной скорлупке тесной,
Ангел, и лев, и телец, и орел - Все шестикрылые — держат престол, А над престолом, над тем, кто сидит, Радуга ярким смарагдом горит.
Не здесь ли ты легкою тенью, Мой гений, мой ангел, мой друг, Беседуешь тихо со мною И тихо летаешь вокруг?
Я болен, Офелия, милый мой друг! Ни в сердце, ни в мысли нет силы. О, спой мне, как носится ветер вокруг Его одинокой могилы.
Офелия гибла и пела, И пела, сплетая венки; С цветами, венками и песнью На дно опустилась реки.
Как ангел неба безмятежный, В сияньи тихого огня Ты помолись душою нежной И за себя и за меня.
Уж верба вся пушистая Раскинулась кругом; Опять весна душистая Повеяла крылом.
Ещё весна, — как будто неземной Какой-то дух ночным владеет садом. Иду я молча, - медленно и рядом Мой темный профиль движется со мной.
На заре ты её не буди, На заре она сладко так спит; Утро дышит у ней на груди, Ярко пышет на ямках ланит.
Ещё весны душистой нега К нам не успела низойти, Ещё овраги полны снега, Ещё зарёй гремит телега
Пропаду от тоски я и лени, Одинокая жизнь не мила, Сердце ноет, слабеют колени, В каждый гвоздик душистой сирени,
Снова птицы летят издалека К берегам, расторгающим лед, Солнце теплое ходит высоко И душистого ландыша ждет.
Как дышит грудь свежо и ёмко — Слова не выразят ничьи! Как по оврагам в полдень громко На пену прядают ручьи!
О первый ландыш! Из-под снега Ты просишь солнечных лучей; Какая девственная нега В душистой чистоте твоей!
Какая ночь! На всем какая нега! Благодарю, родной полночный край! Из царства льдов, из царства вьюг и Как свеж и чист твой вылетает май!
Опять незримые усилья, Опять невидимые крылья Приносят северу тепло; Всё ярче, ярче дни за днями,
Еще светло перед окном, В разрывы облак солнце блещет, И воробей своим крылом, В песке купаяся, трепещет.
Глубь небес опять ясна, Пахнет в воздухе весна, Каждый час и каждый миг Приближается жених.
Еще, еще! Ах, сердце слышит Давно призыв ее родной, И все, что движется и дышит, Задышит новою весной.
Когда вослед весенних бурь Над зацветающей землей Нежней небесная лазурь И облаков воздушен рой,
Всю ночь гремел овраг соседний, Ручей, бурля, бежал к ручью, Воскресших вод напор последний Победу разглашал свою.
Пришла, — и тает все вокруг, Все жаждет жизни отдаваться, И сердце, пленник зимних вьюг, Вдруг разучилося сжиматься.
Я рад, когда с земного лона, Весенней жажде соприсущ, К ограде каменной балкона С утра кудрявый лезет плющ.
Отсталых туч над нами пролетает Последняя толпа. Прозрачный их отрезок мягко тает У лунного серпа.
Я ждал. Невестою-царицей Опять на землю ты сошла. И утро блещет багряницей, И все ты воздаешь сторицей,
С гнезд замахали крикливые цапли, С листьев скатились последние капли, Солнце, с прозрачных сияя небес, В тихих струях опрокинуло лес.
Сад весь в цвету, Вечер в огне, Так освежительно-радостно мне!
Пышные гнутся макушки, Млея в весеннем соку; Где-то вдали от опушки Будто бы слышно: ку-ку.
За горами, песками, морями - Вечный край благовонных цветов, Где, овеяны яркими снами, Дремлют розы, не зная снегов.
Как здесь свежо под липою густою — Полдневный зной сюда не проникал, И тысячи висящих надо мною Качаются душистых опахал.
Ни тучки нет на небосклоне, Но крик петуший - бури весть, И в дальном колокольном звоне Как будто слезы неба есть.
Зреет рожь над жаркой нивой, И от нивы и до нивы Гонит ветер прихотливый Золотые переливы.
Всё тучки, тучки, а кругом Всё сожжено, всё умирает. Какой архангел их крылом Ко мне на нивы навевает?
Ты видишь, за спиной косцов Сверкнули косы блеском чистым, И поздний пар от их котлов Упитан ужином душистым.
Непогода — осень — куришь, Куришь — всё как будто мало. Хоть читал бы, — только чтенье Подвигается так вяло.
Ласточки пропали, А вчера зарей Всё грачи летали Да как сеть мелькали
Последний сноп свезен с нагих полей, По стоптанным гуляет жнивьям стадо, И тянется станица журавлей Над липником замолкнувшего сада.
Вот и летние дни убавляются. Где же лета лучи золотые? Только серые брови сдвигаются, Только зыблются кудри седые.
Осыпал лес свои вершины, Сад обнажил свое чело, Дохнул сентябрь, и георгины Дыханьем ночи обожгло.
Задрожали листы, облетая, Тучи неба закрыли красу, С поля буря, ворвавшися, злая Рвет и мечет и воет в лесу.
За вздохом утренним мороза, Румянец уст приотворя, Как странно улыбнулась роза В день быстролетней сентября!
Опять осенний блеск денницы Дрожит обманчивым огнем, И уговор заводят птицы Умчаться стаей за теплом.
На пажитях немых люблю в мороз трескучий При свете солнечном я снега блеск колючий, Леса под шапками иль в инее седом Да речку звонкую под темно-синим льдом.
Знаю я, что ты, малютка, Лунной ночью не робка: Я на снеге вижу утром Легкий оттиск башмачка.
Вот утро севера – сонливое, скупое – Лениво смотрится в окно волоковое; В печи трещит огонь – и серый дым ковром Тихонько стелется над кровлею с коньком.
Ветер злой, ветр крутой в поле Заливается, А сугроб на степной воле Завивается,
Печальная берёза У моего окна, И прихотью мороза Разубрана она.
Кот поет, глаза прищуря, Мальчик дремлет на ковре, На дворе играет буря, Ветер свищет на дворе.
Чудная картина, Как ты мне родна: Белая равнина, Полная луна,
Ночь светла, мороз сияет, Выходи — снежок хрустит; Пристяжная озябает И на месте не стоит.
На двойном стекле узоры Начертил мороз, Шумный день свои дозоры И гостей унес;
Скрип шагов вдоль улиц белых, Огоньки вдали; На стенах оледенелых Блещут хрустали.
Ещё вчера, на солнце млея, Последним лес дрожал листом, И озимь, пышно зеленея, Лежала бархатным ковром.
Какая грусть! Конец аллеи Опять с утра исчез в пыли, Опять серебряные змеи Через сугробы поползли.
К окну приникнув головой, Я поджидал с тоскою нежной, Чтоб ты явилась — и с тобой Помчаться по равнине снежной.
Мама! глянь-ка из окошка — Знать, вчера недаром кошка Умывала нос: Грязи нет, весь двор одело,
Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом, Я при свечах навела; В два ряда свет - и таинственным трепетом Чудно горят зеркала.
«Полно смеяться! что это с вами? Точно базар! Как загудело! словно пчелами Полон анбар».
Ночь крещенская морозна, Будто зеркало – луна. «Побегу: еще не поздно, Да боюсь идти одна».
Помню я: старушка-няня Мне в рождественской ночи Про судьбу мою гадала При мерцании свечи,
Перекресток, где ракитка И стоит и спит… Тихо ветхая калитка За плетнем скрыпит.
Не отходи от меня, Друг мой, останься со мной! Не отходи от меня: Мне так отрадно с тобой…
Тихая, звездная ночь, Трепетно светит луна; Сладки уста красоты В тихую, звездную ночь.
Я полон дум, когда, закрывши вежды, Внимаю шум Младого дня и молодой надежды; Я полон дум.
Буря на не́бе вечернем Моря сердитого шум — Буря на море и думы, Много мучительных дум —
Давно ль под волшебные звуки Носились по зале мы с ней? Теплы были нежные руки, Теплы были звезды очей.
Ты спишь один, забыт на месте диком, Старинный монастырь! Твой свод упал; кругом летают с криком Сова и нетопырь.
Когда я блестящий твой локон целую И жарко дышу так на милую грудь, - Зачем говоришь ты про деву иную И в очи мне прямо не смеешь взглянуть?
Тёплым ветром потянуло, Смолк далекий гул, Поле тусклое уснуло, Гуртовщик уснул.
Если зимнее небо звездами горит И мечтательно светит луна, Предо мною твой образ, твой дивный скользит, Словно ты из лучей создана.
Полуно́чные образы реют, Блещут искрами ярко впотьмах, Но глаза различить не умеют, Много ль их на тревожных крылах.
Я долго стоял неподвижно, В далёкие звёзды вглядясь, — Меж теми звездами и мною Какая-то связь родилась.
Шумела полночная вьюга В лесной и глухой стороне. Мы сели с ней друг подле друга. Валежник свистал на огне.
Улыбка томительной скуки Средь общей веселия жажды… Вы, полные, сладкие звуки, — Знать, вас не услышать мне дважды!
Тихо вечер догорает, Горы золотя; Знойный воздух холодает, — Спи, мое дитя.
Тихо ночью на степи; Небо ей сказало: спи! И курганы спят; Звезды ж крупные в лучах
За кормою струйки вьются, Мы несёмся в челноке, И далёко раздаются Звуки «Нормы» по реке.
Мы одни; из сада в стекла окон Светит месяц… тусклы наши свечи; Твой душистый, твой послушный локон, Развиваясь, падает на плечи.
Недвижные очи, безумные очи, Зачем вы средь дня и в часы полуночи Так жадно вперяетесь вдаль? Ужели вы в том потонули минувшем,
Весеннее небо глядится Сквозь ветви мне в очи случайно, И тень золотая ложится На воды блестящего Майна.
Как мошки зарею, Крылатые звуки толпятся; С любимой мечтою Не хочется сердцу расстаться.
Спи - еще зарею Холодно и рано; Звезды за горою Блещут средь тумана;
Свеж и душист твой роскошный венок, Всех в нём цветов благовония слышны, Кудри твои так обильны и пышны, Свеж и душист твой роскошный венок.
Младенческой ласки доступен мне лепет, Душа откровенно так с жизнью мирится. Безумного счастья томительный трепет Горячим приливом по сердцу стремится.
Снился берег мне скалистый, Море спало под луною, Как ребенок дремлет чистый,— И по нем скользя с тобою,
Как первый золотистый луч Меж белых гор и сизых туч Скользит уступами вершин На темя башен и руин,
Не напевай тоскливой муки И слезный трепет утиши, Воздушный голос! - Эти звуки Смущают кроткий мир души.
С полей несется голос стада, В кустах малиновки звенят, И с побелевших яблонь сада Струится сладкий аромат.
Вчера я шел по зале освещенной, Где так давно встречались мы с тобой. Ты здесь опять! Безмолвный и смущенный, Невольно я поникнул головой.
Всё вокруг и пестро так и шумно, Но напрасно толпа весела: Без тебя я тоскую безумно, Ты улыбку мою унесла.
Уноси мое сердце в звенящую даль, Где как месяц за рощей печаль; В этих звуках на жаркие слезы твои Кротко светит улыбка любви.
(Певице) Когда трепещут эти звуки И дразнит ноющий смычок,
Пойми хоть раз тоскливое признанье, Хоть раз услышь души молящей стон! Я пред тобой, прекрасное созданье, Безвестных сил дыханьем окрылен.
Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр, И, сжимаясь, трещит можжевельник; Точно пьяных гигантов столпившийся хор, Раскрасневшись, шатается ельник.
Свеча нагорела. Портреты в тени. Сидишь прилежно и скромно ты. Старушке зевнулось. По окнам огни Прошли в те дальние комнаты.
Нет, не жди ты песни страстной, Эти звуки - бред неясный, Томный звон струны; Но, полны тоскливой муки,
Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнею твоей.
«Что ты, голубчик, задумчив сидишь, Слышишь — не слышишь, глядишь — не глядишь? Утро давно, а в глазах у тебя, Я посмотрю, и не день и не ночь».
В дымке-невидимке Выплыл месяц вешний, Цвет садовый дышит Яблонью, черешней.
Одна звезда меж всеми дышит И так дрожит, Она лучем алмазным пышет И говорит:
Истрепалися сосен мохнатые ветви от бури, Изрыдалась осенняя ночь ледяными слезами, Ни огня на земле, ни звёзды в овдовевшей лазури, Всё сорвать хочет ветер, всё смыть хочет ливень ручьями.
Солнце нижет лучами в отвес, И дрожат испарений струи У окраины ярких небес; Распахни мне объятья твои,
Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне, Травы степные унизаны влагой вечерней, Речи отрывистей, сердце опять суеверней, Длинные тени вдали потонули в ложбине.
Забудь меня, безумец исступленный, Покоя не губи. Я создана душой твоей влюбленной, Ты призрак не люби!
Прежние звуки, с былым обаяньем Счастья и юной любви! Всё, что сказалося в жизни страданьем, Пламенем жгучим пахнуло в крови!
Как ясность безоблачной ночи, Как юно-нетленные звёзды, Твои загораются очи Всесильным, таинственным счастьем.
Знаю, зачем ты, ребенок больной, Так неотступно все смотришь за мной, Знаю, с чего на большие глаза Из-под ресниц наплывает слеза.
Встречу ль яркую в небе зарю, Ей про тайну мою говорю, Подойду ли к лесному ключу, И ему я про тайну шепчу.
В страданьи блаженства стою пред тобою, И смотрит мне в очи душа молодая. Стою я, овеянный жизнью иною, Я с жизнью нездешней, я с вестью из рая.
Вчерашний вечер помню живо: Синели глубью небеса, Лист трепетал, красноречиво Глядели звезды нам в глаза.
Сны и тени Сновиденья, В сумрак трепетно манящие, Все ступени
Ты мелькнула, ты предстала, Снова сердце задрожало, Под чарующие звуки То же счастье, те же муки,
Злая песнь! как больно возмутила Ты дыханьем душу мне до дна, До зари в груди дрожала, ныла Эта песня, эта песнь одна.
Я видел твой млечный, младенческий волос, Я слышал твой сладко вздыхающий голос — И первой зари я почувствовал пыл; Налёту весенних порывов подвластный,
Только в мире и есть, что тенистый Дремлющих клёнов шатёр. Только в мире и есть, что лучистый Детски задумчивый взор.
Выйдем с тобой побродить В лунном сиянии! Долго ли душу томить В тёмном молчании!
Плавно у ночи с чела Мягкая падает мгла; С поля широкого тень Жмется под ближнюю сень;
Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть, — То кулик простонал или сыч. Расставанье в нём есть, и страданье в нём есть, И далёкий неведомый клич.
Я тебе ничего не скажу, И тебя не встревожу ничуть, И о том, что́ я молча твержу, Не решусь ни за что намекнуть.
Всё, как бывало, веселый, счастливый, Ленты твоей уловляю извивы, Млеющих звуков впивая истому; Пусть ты летишь, отдаваясь другому.
Моего тот безумства желал, кто смежал Этой розы завои, и блестки, и росы; Моего тот безумства желал, кто свивал Эти тяжким узлом набежавшие косы.
Сплю я. Тучки дружные, Вешние, жемчужные Мчатся надо мной; Смутные, узорные,
Не нужно, не нужно мне проблесков счастья, Не нужно мне слова и взора участья, Оставь и дозволь мне рыдать! К горячему снова прильнув изголовью,
Гаснет заря в забытьи, в полусне. Что-то неясное шепчешь ты мне; Ласки твои я расслушать хочу, – «Знаю, ах, знаю», – тебе я шепчу.
Чуя внушенный другими ответ, Тихий в глазах прочитал я запрет, Но мне понятней еще говорит Этот правдивый румянец ланит,
Как вешний день, твой лик приснился снова, - Знакомую приветствую красу, И по волнам ласкающего слова Я образ твой прелестный понесу.
Запретили тебе выходить, Запретили и мне приближаться, Запретили, должны мы признаться, Нам с тобою друг друга любить.
Я не знаю, не скажу я, Оттого ли, что гляжу я На тебя, я всё пою, И задорное веселье
Только месяц взошёл После жаркого дня, — Распустился, расцвёл Цвет в груди у меня.
Мы встретились вновь после долгой разлуки, Очнувшись от тяжкой зимы; Мы жали друг другу холодные руки И плакали, плакали мы.
Люби меня! Как только твой покорный Я встречу взор, У ног твоих раскину я узорный Живой ковёр.
Право, от полной души я благодарен соседу: Славная вещь — под окном в клетке держать соловья. Грустно в неволе певцу, но чары сильны у природы: Только прощальным огнём озлатятся кресты на церк
Вдали огонек за рекою, Вся в блёстках струится река, На лодке весло удалое, На цепи не видно замка.
Я люблю многое, близкое сердцу, Только редко люблю я… Чаще всего мне приятно скользить по заливу
Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно; Все эти толки меня только к зевоте ведут… Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать, друг мой; Знаю, что в этих глазах, чёрных и умных г
Долго еще прогорит Веспера скромная лампа, Но уже светит с небес девы изменчивый лик. Тонкие змейки сребра блещут на влаге уснувшей. Звездное небо во мгле дальнего облака ждет.
Я жду… Соловьиное эхо Несется с блестящей реки, Трава при луне в бриллиантах, На тмине горят светляки.
Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь! Опять и опять я люблю тебя, Тихая, теплая, Серебром окаймленная!
Друг мой, бессильны слова, — одни поцелуи всесильны… Правда, в записках твоих весело мне наблюдать, Как прилив и отлив мыслей и чувства мешают Ручке твоей поверять то и другое листку;
Ночью как-то вольнее дышать мне, Как-то просторней... Даже в столице не тесно! Окна растворишь:
Рад я дождю… От него тучнеет мягкое поле, Лист зеленеет на ветке и воздух становится чище; Зелени запах одну за одной из ульев многошумных Пчел вызывает. Но что для меня еще лучше,
Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо? С криком летят через дом к теплым полям журавли, Желтые листья шумят, в березнике свищет синица. Ты говоришь, что опять теплой дождемся весны…
Каждое чувство бывает понятней мне ночью, и каждый Образ пугливо-немой дольше трепещет во мгле; Самые звуки доступней, даже когда, неподвижен, Книгу держу я в руках, сам пробегая в уме
Любо мне в комнате ночью стоять у окошка в потемках, Если луна с высоты прямо глядит на меня И, проникая стекло, нарисует квадраты лучами По полу, комнату всю дымом прозрачным поя,
Летний вечер тих и ясен; Посмотри, как дремлют ивы; Запад неба бледно-красен, И реки блестят извивы.
Что за вечер! А ручей Так и рвется. Как зарей-то соловей Раздается!
Шепот, робкое дыханье, Трели соловья, Серебро и колыханье Сонного ручья,
Клубятся тучи, млея в блеске алом, Хотят в росе понежиться поля, В последний раз, за третьим перевалом, Пропал ямщик, звеня и не пыля.
Прозвучало над ясной рекою, Прозвенело в померкшем лугу, Прокатилось над рощей немою, Засветилось на том берегу.
На стоге сена ночью южной Лицом ко тверди я лежал, И хор светил, живой и дружный, Кругом раскинувшись, дрожал.
Заря прощается с землею, Ложится пар на дне долин, Смотрю на лес, покрытый мглою, И на огни его вершин.
Ночь нема, как дух бесплотный, Теплый воздух онемел; Но как будто мимолетный Колокольчик прозвенел.
Молятся звезды, мерцают и рдеют, Молится месяц, плывя по лазури, Легкие тучки, свиваясь, не смеют С темной земли к ним притягивать бури.
Благовонная ночь, благодатная ночь, Раздраженье недужной души! Всё бы слушал тебя - и молчать мне невмочь В говорящей так ясно тиши.
Сегодня все звёзды так пышно Огнем голубым разгорались, А ты промелькнула неслышно, И взоры твои преклонялись.
От огней, от толпы беспощадной Незаметно бежали мы прочь; Лишь вдвоём мы в тени здесь прохладной, Третья с нами лазурная ночь.
Чуть вечернею росою Осыпается трава, Чешет косу, моет шею Чернобровая вдова
— Няня, что-то всё не сладко, — Дай-ка сахар мне да ром. Всё как будто лихорадка, Точно холоден наш дом…
Не ночью, не лживо Во сне пролетело виденье: Свершилося диво - Земле подобает смиренье!
Бледен лик твой, бледен, дева! Средь упругих волн напева Я люблю твой бледный лик. Под окном на всём просторе
Почти ребёнком я была… Все любовались мной: Мне шли и кудри по плечам, И фартучек цветной.
«Спать пора! Свеча сгорела, Да и ты, моя краса, — Голова отяжелела, Кудри лезут на глаза.
На дворе не слышно вьюги, Над землей туманный пар. Уж давно вода остыла, Смолк шумливый самовар.
Вдоль по берегу полями Едет сын княжой. Сорок отроков верхами Следуют толпой.
Там, под оливами, близ шумного каскада, Где сочная трава унизана росой, Где радостно кричит веселая цикада И роза южная гордится красотой,
Когда петух, Ударив три раза Крылом своим золотистым, Протяжною песнью
Под тенью сладостной полуденного сада, В широколиственном венке из винограда И влаги вакховой томительной полна, Чтоб дух перевести, замедлилась она.
Богини девственной округлые черты, Во всём величии блестящей наготы, Я видел меж дерев над ясными водами. С продолговатыми, бесцветными очами
Влажное ложе покинувши, Феб златокудрый направил Быстрых коней, Фаетонову гибель, за розовой Эос; Круто напрягши бразды, он кругом озирался, и тотчас Бойкие взоры его устремились на берег пустынный.
Тщетно блуждает мой взор, измеряя твой мрамор начатый, Тщетно пытливая мысль хочет загадку решить: Что одевает кора грубо изрубленной массы? Ясное ль Тита чело, Фавна ль изменчивый лик,
С корзиной, полною цветов, на голове Из сумрака аллей она на свет ступила, — И побежала тень за ней по мураве, И пол-лица ей тень корзины осенила;
Птицей, Быстро парящей птицей Зевеса Быть мне судьбой дано всеобъемлющей. Ныне, крылья раскинув над бездной
Друзья, как он хорош за чашею вина! Как молодой души неопытность видна! Его шестнадцать лет, его живые взоры, Ланиты нежные, заносчивые споры,
Питомец радости, покорный наслажденью, Зачем, коварный друг, не внемля приглашенью, Ты наш вечерний пир вчера не посетил? Хозяин ласковый к обеду пригласил
В златом сиянии лампады полусонной И отворя окно в мой садик благовонный, То прохлаждаемый, то в сладостном жару, Следил я лёгкую кудрей её игру:
Уснуло озеро; безмолвен чёрный лес; Русалка белая небрежно выплывает; Как лебедь молодой, луна среди небес Скользит и свой двойник на влаге созерцает.
Природы баловень, как счастлив ты судьбой! Всем нравятся твой рост, и гордый облик твой, И кудри пышные, беспечностью завиты, И бледное чело, и нежные ланиты,
Ярко блестящая пряжка над белою полною грудью Девы хариты младой — ризы вязала концы, Свежий венок прилегал к высоко подвязанным косам, Серьги с подвеской тройной с блеском качались в ушах,
«Это у вас, на севере, всё нипочем! Посмотри-ка, Чей там, в дали голубой, парус, как чайка, блеснул? Ты только белую точку завидел, – а я различила Снасти и пестрый наш флаг. Это отцовский корабль
(Картина Брюллова) У звучного ключа как сладок первый сон! Как спящий при луне хорош Эндимион!
Auch ich war in Arkadien geboren Schiller Я посещал тот край обетованный,
Вблизи семи холмов, где так невыразимо Воздушен на заре вечерний очерк Рима И светел Апеннин белеющий туман, У сонного Петра почиет Ватикан.
Солнце низко. Легкой мглою Вечер долы напояет; Вход в пещеру раззолочен. С наклонённой головою
И целомудренно и смело, До чресл сияя наготой, Цветет божественное тело Неувядающей красой.
Постой хотя на миг! О камень или пень Ты можешь уязвить разутую ступень; Еще невинная, бежа от вакханалий, Готова уронить одну ты из сандалий.
Богом света покинута, дочь Громовержца немая, Ночь Гелибсу вослед водит возлюбленных чад. Оба и в мать и в отца зародились бессмертные боги, Только несходны во всем между собой близнецы:
Ночь весенней негой дышит, Ветер взморья не колышет, Весь залив блестит, как сталь, И над морем облаками,
Жди ясного на завтра дня. Стрижи мелькают и звенят. Пурпурной полосой огня Прозрачный озарен закат.
Третью уж ночь вот на этом холме за оврагом Конь мой по звонкой дороге пускается шагом. Третью уж ночь, миновав эту старую иву, Сам я невольно лицом обращаюсь к заливу.
Засверкал огонь зарницы, На гнезде умолкли птицы, Тишина леса объемлет, Не качаясь, колос дремлет;
Как хорош чуть мерцающим утром, Амфитрита, твой влажный венок! Как огнем и сквозным перламутром Убирает Аврора восток!
Морская даль во мгле туманной; Там парус тонет, как в дыму, А волны в злобе постоянной Бегут к прибрежью моему.
Утесы. зной и сон в пустыне, Песок да звонкий хрящ кругом, И вдалеке земной твердыне Морские волны бьют челом.
Летим! Туманною чертою Земля от глаз моих бежит. Под непривычною стопою Вскипая белою грядою,
Свежеет ветер, меркнет ночь, А море злей и злей бурлит, И пена плещет на гранит — То прянет, то отхлынет прочь.
Пронеслась гроза седая, Разлетевшись по лазури. Только дышит зыбь морская, Не опомнится от бури.
Вчера расстались мы с тобой. Я был растерзан. — Подо мной Морская бездна бушевала. Волна кипела за волной
На море ночное мы оба глядели. Под нами скала обрывалася бездной; Вдали затихавшие волны белели, А с неба отсталые тучки летели,
Качаяся, звезды мигали лучами На темных зыбях Средиземного моря, А мы любовались с тобою огнями, Что мчались под нами, с небесными споря.
Барашков буря шлёт своих, Барашков белых в море, Рядами ветер гонит их И хлещет на просторе.
Владычица Сиона, пред тобою Во мгле моя лампада зажжена. Все спит кругом, — душа моя полна Молитвою и сладкой тишиною.
Я не ропщу на трудный путь земной, Я буйного не слушаю невежды: Моим ушам понятен звук иной, И сердцу голос слышится надежды
Ave Maria — лампада тиха, В сердце готовы четыре стиха: Чистая дева, скорбящего мать,
Не ворчи, мой кот-мурлыка, В неподвижном полусне: Без тебя темно и дико В нашей стороне;
Лунный свет сверкает ярко, Осыпая мрамор плит; Дремлет лев Святого Марка, И царица моря спит.
Полно спать: тебе две розы Я принес с рассветом дня. Сквозь серебряные слезы Ярче нега их огня.
Сердце — ты малютка! Угомон возьми... Хоть на миг рассудка Голосу вонми.
Я знал её малюткою кудрявой, Голубоглазой девочкой; она Казалась вся из резвости лукавой И скромности румяной сложена.
О, не зови! Страстей твоих так звонок Родной язык. Ему внимать и плакать, как ребенок, Я так привык!
Облаком волнистым Пыль встаёт вдали; Конный или пеший — Не видать в пыли!
Я пришел к тебе с приветом, Рассказать, что солнце встало, Что оно горячим светом По листам затрепетало;
Люблю я приют ваш печальный, И вечер деревни глухой, И за летом благовест дальный, И кровлю, и крест золотой.
Ах, дитя, к тебе привязан Я любовью безвозмездной! Нынче ты, моя малютка, Снилась мне в короне звездной.
Густая крапива Шумит под окном, Зелёная ива Повисла шатром;
Люди спят; мой друг, пойдём в тенистый сад. Люди спят; одни лишь звёзды к нам глядят. Да и те не видят нас среди ветвей И не слышат — слышит только соловей…
Растут, растут причудливые тени, В одну сливаясь тень… Уж позлатил последние ступени Перебежавший день.
(А. Я. П-вой) Светало. Ветер гнул упругое стекло Днепра, еще в волнах не пробуждая звука.
Над озером лебедь в тростник протянул, В воде опрокинулся лес, Зубцами вершин он в заре потонул, Меж двух изгибаясь небес.
Средь клёнов девственных и плачущих берёз Я видеть не могу надменных этих сосен; Они смущают рой живых и сладких грёз, И трезвый вид мне их несносен.
Его томил недуг. Тяжелый зной печей, Казалось, каждый вздох оспаривал у груди. Его томил напев бессмысленных речей, Ему противны стали люди.
Приветствую тебя, мой добрый, старый сад, Цветущих лет цветущее наследство! С улыбкой горькою я пью твой аромат, Которым некогда дышало детство.
В долгие ночи, как вежды на сон не сомкнуты, Чудные душу порой посещают минуты. Дух окрылён, никакая не мучит утрата, В дальней звезде отгадал бы отбывшего брата!
Не спрашивай, над чем задумываюсь я: Мне сознаваться в том и тягостно и больно; Мечтой безумною полна душа моя И в глубь минувших лет уносится невольно.
Со степи зелено-серой Подымается туман, И торчит еще Церерой Ненавидимый бурьян.
Ты расточительна на милые слова, А в сердце мне не шлёшь отрадного привета И втайне думаешь: причудлива, черства Душа суровая поэта.
Куда ни обращаю взор, Кругом синеет мрачный бор И день права свои утратил. В глухой дали стучит топор,
Какое счастие: и ночь, и мы одни! Река — как зеркало и вся блестит звездами; А там-то… голову закинь-ка да взгляни: Какая глубина и чистота над нами!
Что за ночь! Прозрачный воздух скован; Над землёй клубится аромат. О, теперь я счастлив, я взволнован, О, теперь я высказаться рад!
Сбирались умирать последние цветы И ждали с грустию дыхания мороза; Краснели по краям кленовые листы, Горошек отцветал, и осыпалась роза.
Не в сумрачный чертог наяды говорливой Пришла она пленять мой слух самолюбивый Рассказом о щитах, героях и конях, О шлемах кованных и сломанных мечах.
Теплый ветер тихо веет, Жизнью свежей дышит степь, И курганов зеленеет. Убегающая цепь.
Последний звук умолк в лесу глухом, Последний луч погаснул за горою… О, скоро ли в безмолвии ночном, Прекрасный друг, увижусь я с тобою?
В пору любви, мечты, свободы, В мерцаньи розового дня Язык душевной непогоды Был непонятен для меня.
Сядем здесь, у этой ивы, Что за чудные извивы На коре вокруг дупла! А под ивой как красивы
О друг, не мучь меня жестоким приговором! Я оскорбить тебя минувшим не хочу. Оно пленительным промчалось метеором… С твоим я встретиться робел и жаждал взором
И тихо и светло — до сумерек далеко; Как в дымке голубой и небо и вода, — Лишь облаков густых с заката до востока Лениво тянется лиловая гряда.
Какие-то носятся звуки И льнут к моему изголовью. Полны они томной разлуки, Дрожат небывалой любовью.
(после представления Фрейшица) Театр во мгле затих. Агата В объятьях нежного стрелка
Злой дельфин, ты просишь ходу, Ноздри пышут, пар валит, Сердце мощное кипит, Лапы с шумом роют воду.
На север грустный с пламенного юга, Прекрасных дней прекрасная подруга, Ты мне привет отрадный принесла. Но холодом полночным всё убило,
Вчера, увенчана душистыми цветами, Смотрела долго ты в зеркальное окно На небо синее, горевшее звездами, В аллею тополей с дрожащими листами, —
В темноте, на треножнике ярком Мать варила черешни вдали… Мы с тобой отворили калитку И по тёмной аллее пошли.
Берёзы севера мне милы, — Их грустный, опущённый вид, Как речь безмолвная могилы, Горячку сердца холодит.
Тускнеют угли. В полумраке Прозрачный вьётся огонёк. Так плещет на багряном маке Крылом лазурным мотылёк.
Милой меня называл он вчера — В зеркале точно себя я не вижу?! Боже, зачем хороша так сестра, Что перед ней я себя ненавижу!
За лесом лес и за горами горы, За темными лилово-голубые, И если долго к ним приникнут взоры, За бледным рядом выступят другие.
Надолго ли опять мой угол посетила, Заставила ещё томиться и любить? Кого на этот раз собою воплотила? Чьей речью ласковой сумела подкупить?
Тепло на солнышке. Весна Берет свои права; В реке местами глубь ясна, На дне видна трава.
Был чудный майский день в Москве; Кресты церквей сверкали, Вились касатки под окном И звонко щебетали.
В леса безлюдной стороны И чуждой шумному веселью Меня порой уносят сны В твою приветливую келью.
Ты скажешь, брося взор но голубой равнине: «И небо и вода». Здесь остановим челн, по самой середине Широкого пруда.
Только станет смеркаться немножко, Буду ждать, не дрогнет ли звонок, Приходи, моя милая крошка, Приходи посидеть вечерок.
Расстались мы; ты странствуешь далече, Но нам дано опять, В таинственной и ежечасной встрече, Друг друга понимать.
Я был опять в саду твоем, И увела меня аллея Туда, где мы весной вдвоем Бродили, говорить не смея.
Мне снился сон, что сплю я непробудно, Что умер я и в грезы погружен; И на меня ласкательно и чудно Надежды тень навеял этот сон.
Цветы кивают мне, головки наклоня, И манит куст душистой веткой; Зачем же ты один преследуешь меня Своею шелковою сеткой?
Молчали листья, звезды рдели, И в этот час С тобой на звезды мы глядели, Они - на нас.
Мороз и ночь над далью снежной, А здесь уютно и тепло, И предо мной твой облик нежный И детски чистое чело.
Кричат перепела, трещат коростели, Ночные бабочки взлетели, И поздних соловьев над речкою вдали Звучат порывистые трели.
Вчера — уж солнце рдело низко — Средь георгин я шел твоих, И как живая одалиска Стояла каждая из них.
Если ты любишь, как я, бесконечно, Если живешь ты любовью и дышишь, — Руку на грудь положи мне беспечно: Сердца биенья под нею услышишь.
Ещё акация одна С цветами ветви опускала, И над беседкою весна Душистых сводов не скругляла.
Тихонько движется мой конь По вешним заводям лугов, И в этих заводях огонь Весенних светит облаков.
Чем тоске, и не знаю, помочь; Грудь прохлады свежительной ищет, Окна настежь, уснуть мне невмочь, А в саду над ручьем во всю ночь
Помнишь тот горячий ключ, Как он чист был и бегуч, Как дрожал в нем солнца луч И качался,
Отчего со всеми я любезна, Только с ним нас разделяет бездна? Отчего с ним, хоть его бегу я, Не встречаться всюду не могу я?
Когда сквозная паутина Разносит нити ясных дней И под окном у селянина Далекий благовест слышней,
В душе, измученной годами, Есть неприступный чистый храм, Где всё нетленно, что судьбами В отраду посылалось нам.
Меж селеньем и рощей нагорной Вьется светлою лентой река, А на храме над озимью черной Яркий крест поднялся в облака.
Чем безнадежнее и строже Года разъединяют нас, Тем сердцу моему дороже, Дитя, с тобой крылатый час.
Когда от хмелю преступлений Толпа развратная буйна, И рад влачить в грязи злой гений Мужей великих имена,
Толпа теснилася. Рука твоя дрожала, Сдвигая складками бегущий с плеч атлас. Я знаю: «завтра» ты невнятно прошептала; Потом ты вспыхнула и скрылася из глаз.
Встает мой день, как труженик убогой И светит мне без силы и огня, И я бреду с заботой и тревогой.
Как нежишь ты, серебряная ночь, В душе расцвет немой и тайной силы! О! окрыли и дай мне превозмочь Весь этот тлен, бездушный и унылый.
Блеском вечерним овеяны горы. Сырость и мгла набегают в долину, С тайной мольбою подъемлю я взоры: «Скоро ли холод и сумрак покину?»
Кому венец: богине ль красоты Иль в зеркале ее изображенью? Поэт смущен, когда дивишься ты Богатому его воображенью.
Напрасно, Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу, И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно; Тебе улыбаюсь, а внутренно горько я плачу,
Игривый плеск в реке меня остановил. Сквозь ветви темные узнал я над водою Ее веселый лик — он двигался, он плыл, — Я голову признал с тяжелою косою.
Напрасно ты восходишь надо мной Посланницей волшебных сновидений И, юностью сияя заревой, Ждешь от меня похвал и песнопений.
У пурпурной колыбели Трели мая прозвенели, Что весна опять пришла. Гнется в зелени береза,
Сады молчат. Унылыми глазами С унынием в душе гляжу вокруг; Последний лист размётан под ногами, Последний лучезарный день потух.
Только встречу улыбку твою, Или взгляд уловлю твой отрадной, — Не тебе песнь любви я пою, А твоей красоте ненаглядной.
Молчи, поникни головою, Как бы представ на страшный суд, Когда случайно пред тобою Любимца муз упомянут.
С какой я негою желанья Одной звезды искал в ночи! Как я любил ее мерцанье, Ее алмазные лучи!
Я уезжаю. Замирает В устах обычное: прости. Куда судьба меня кидает? Куда мне грусть мою нести?
Не избегай; я не молю Ни слез, ни сердца тайной боли, Своей тоске хочу я воли; — И повторять тебе: люблю.
В благословенный день, когда стремлюсь душою В блаженный мир любви, добра и красоты, Воспоминание выносит предо мною Нерукотворные черты.
Шум и гам, - хохочут девы, В медь колотят музыканты, Под визгливые напевы Скачут, пляшут корибанты.
Вот сын ее, - он тайна Иеговы, - Лелеем девы чистыми руками. У ног ее земля под облаками, На воздухе нетленные покровы.
Пришла и села. Счастлив и тревожен, Ласкательный твой повторяю стих; И если дар мой пред тобой ничтожен, То ревностью не ниже я других.
Не смейся, не дивися мне, В недоуменьи детски грубом, Что перед этим дряхлым дубом Я вновь стою по старине.
День проснется — и речи людские Закипят раздраженной волной, И помчит, разливаясь, стихия Всё, что вызвано алчной нуждой.
— Ты был для нас всегда вон той скалою, Взлетевшей к небесам, — Под бурями, под ливнем и грозою Невозмутимый сам.
Ты прав. Одним воздушным очертаньем Я так мила. Весь бархат мой с его живым миганьем — Лишь два крыла.
С бородою седою верховный я жрец, На тебя возложу я душистый венец, И нетленною солью горящих речей Я осыплю невинную роскошь кудрей.
— Ты так любишь гулять, — Отчего ты опять Робко жмёшься? Зо́ри — нет их нежней!
Говорили в древнем Риме, Что в горах, в пещере темной, Богоравная сивилла Вечно-юная живет,
Не воскормлен ты пищей нежной, Не унесен к зиме в тепло, И каждый час рукой прилежной Твое не холено крыло.
Не вижу ни красы души твоей нетленной, Ни пышных локонов, ни ласковых очей, Помимо я гляжу на жребий отдаленный И слышу приговор безжалостных людей.
Ныне первый мы слышали гром, Вот повеяло сразу теплом. И пришло мне на память сейчас, Как вчера ты измучила нас.
Мы рождены для вдохновенья Для звуков сладких и молитв Пушкин
Жду я, тревогой объят, Жду тут на самом пути: Этой тропой через сад Ты обещалась прийти.
Солнца луч промеж лип был и жгуч и высок, Пред скамьёй ты чертила блестящий песок, Я мечтам золотым отдавался вполне, — Ничего ты на всё не ответила мне.
Как беден наш язык! — Хочу и не могу. — Не передать того ни другу, ни врагу, Что буйствует в груди прозрачною волною. Напрасно вечное томление сердец,
Ты помнишь, что было тогда, Как всюду ручьи бушевали И птиц косяками стада На север, свистя, пролетали.
Если радует утро тебя, Если в пышную веришь примету, — Хоть на время, на миг полюбя, — Подари эту розу поэту.
Я слышу звон твоих речей, Куда резвиться ни беги ты; Я вижу детский блеск очей И запылавшие ланиты.
Хоть нельзя говорить, хоть и взор мой поник, — У дыханья цветов есть понятный язык: Если ночь унесла много грез, много слез, Окружусь я тогда горькой сладостью роз.
Превыше туч, покинув горы И наступи на темный лес. Ты за собою смертных взоры Зовешь на синеву небес.
Как богат я в безумных стихах! Этот блеск мне отраден и нужен: Все алмазы мои в небесах, Все росинки под ними жемчужин.
Долго снились мне вопли рыданий твоих, — То был голос обиды, бессилия плач; Долго, долго мне снился тот радостный миг, Как тебя умолил я — несчастный палач.
Из дебрей туманы несмело Родное закрыли село; Но солнышком вешним согрело И ветром их вдаль разнесло.
Есть ночи зимней блеск и сила, Есть непорочная краса, Когда под снегом опочила Вся степь, и кровли, и леса.
Через тесную улицу здесь, в высоте, Отворяя порою окошко, Я не раз, отдаваясь лукавой мечте, Узнаю тебя, милая крошка.
В вечер такой золотистый и ясный, В этом дыханье весны всепобедной Не поминай мне, о друг мой прекрасный, Ты о любви нашей робкой и бедной.
Ты вся в огнях. Твоих зарниц И я сверканьями украшен; Под сенью ласковых ресниц Огонь небесный мне не страшен.
Вечный хмель мне не отрада, Не ему моя любовь, Не тяну я винограда Одуряющую кровь.
Сегодня день твой просветленья, И на вершине красоты Живую тайну вдохновенья Всем существом вещаешь ты.
Хоругвь священную подъяв своей десной, Иду, и тронулась за мной толпа живая, И потянулись все по просеке лесной, И я блажен и горд, святыню воспевая.
Полуразрушенный, полужилец могилы, О таинствах любви зачем ты нам поешь? Зачем, куда тебя домчать не могут силы, Как дерзкий юноша, один ты нас зовешь?
Только что спрячется солнце, Неба затеплив красу, Тихо к тебе под оконце Песню свою понесу.
Сновиденье, Пробужденье, Тает мгла. Как весною,
Горел напрасно я душой, Не озаряя ночи черной: Я лишь вознесся пред тобой Стезею шумной и проворной.
Упреком, жалостью внушенным, Не растравляй души больной; Позволь коленопреклоненным Мне оставаться пред тобой!
Не украшать чело царицы, Не резать твердое стекло, — Те разноцветные зарницы Ты рассыпаешь так светло.
Как трудно повторять живую красоту Твоих воздушных очертаний; Где силы у меня схватить их на лету Средь непрестанных колебаний?
Что за зной! Даже тут, под ветвями, Тень слаба и открыто кругом. Как сошлись и какими судьбами Мы одни на скамейке вдвоём?
Теснее и ближе сюда! Раскрой ненаглядное око! Ты в сердце с румянцем стыда. Я — луч твой, летящий далеко.
Роями поднялись крылатые мечты В весне кругом себя искать душистой пищи, Но на закате дня к себе, царица, ты Их соберешь ко сну в таинственном жилище.
Две незабудки, два сапфира Ее очей приветный взгляд, И тайны горнего эфира В живой лазури их сквозят.
И опять в полусвете ночном Средь веревок, натянутых туго, На доске этой шаткой вдвоем, Мы стоим и бросаем друг друга.
Кто постигнет улыбку твою И лазурных очей выраженье, Тот поймет и молитву мою, И восторженных уст песнопенье.
Была пора, и лед потока Лежал под снежной пеленой, Недосягаемо для ока Таился речки бег живой.
Давно ль на шутки вызывала Она, дитя, меня сама? И вот сурово замолчала, Тепло участия пропало,
Людские так грубы слова, Их даже нашептывать стыдно! На цвет, проглянувший едва, Смотреть при тебе мне завидно,
Из тонких линий идеала, Из детских очерков чела Ты ничего не потеряла, Но всё ты вдруг приобрела.
Если б в сердце тебя я не грел, не ласкал, Ни за что б я тебе этих слов не сказал; Я боялся б тебя возмутить, оскорбить И последнюю искру в тебе погасить.
Весь вешний день среди стремленья Ты безотрадно провела И след улыбки утомленья В затишье ночи принесла.
Безобидней всех и проще В общем хоре голосистом, Вольной птицей в вешней роще Раздражал я воздух свистом.
Завтра - я не различаю, Жизнь - запутанность и сложность! Но сегодня, умоляю, Не шепчи про осторожность!
Я слышу — и судьбе я покоряюсь грозной; Давно я сам себе сказал: не прекословь! Но перед жертвою покорною и слезной Зачем же замолчать совсем должна любовь?
Роящимся мечтам лететь дав волю К твоим стопам Тебя никак смущать я не дозволю Любви словам.
Я говорю, что я люблю с тобою встречи За голос ласковый, за нежный цвет ланит, За блеск твоих кудрей, спадающих на плечи, За свет, что в глубине очей твоих горит.
Давно в любви отрады мало: Без отзыва вздохи, без радости слезы; Что было сладко, — горько стало, Осыпались розы, рассеялись грезы.
Он Встал я рано над горой, Чтоб расцвет увидеть твой,
Ель рукавом мне тропинку завесила. Ветер. В лесу одному Шумно, и жутко, и грустно, и весело, — Я ничего не пойму.
Почему, как сидишь озаренной, Над работой пробор наклони, Мне сдается, что круг благовонный Всё к тебе приближает меня?
Не отнеси к холодному бесстрастью, Что на тебя безмолвно я гляжу; Ступенями к томительному счастью Не меньше я, чем счастьем, дорожу.
Не могу я слышать этой птички, Чтобы тотчас сердцем не вспорхнуть; Не могу, наперекор привычке, Как войдёшь, — хоть молча не вздохнуть.
Рассыпался смехом ребенка, Явно в душу мою влюблены, Пролетают прозрачно и звонко Надо мною блаженные сны.
Когда, смущенный, умолкаю, Твоей суровостью томим. Я все в душе не доверяю Холодным колкостям твоим.
Она ему - образ мгновенный, Чарующий ликом своим; Он - помысл ее сокровенный; Да кто это знает, да кто это выскажет им?
Ночь лазурная смотрит на скошенный луг. Запах роз под балконом и сена вокруг; Но зато ль, что отрады не жду впереди, — Благодарности нет в истомлённой груди.
Тяжело в ночной тиши Выносить тоску души Пред безглазым домовым, Тёмным призраком немым,
Всю жизнь душа моя алкала, Всю жизнь, среди пустынь и скал, Святого храма идеала, Усталый путник, я искал.
Звезда сияла на востоке, И из степных далеких стран Седые понесли пророки В дань злато, смирну и ливан.
Когда-то Ольга душу живу У греков в вере обрела И райский кедр и божью ниву На север с юга привлекла.
Сплывают ледяные своды, Твое явилось через воды Письмо с короной золотой. Ко мне, простившись со столицей,
Давно познав, как ранят больно Иные тернии венков, Нередко с грустию невольной Гляжу на юношей-певцов.
Когда, колеблем треволненьем, Лавровый обронив венец, Ты загрустил, что вдохновеньем Покинут, молодой певец, -
Не сетуй, будто бы увяла Мечта, встречавшая зарю. И что давно не призывала Тебя богиня к алтарю.
Пред вами правда несомненно О всем, что было и прошло; Тут признается откровенно В пережитом добро и зло.
Сердце желанием встречи томимо, Тайные слезы стыдятся улики; Смотрят вослед проходящему мимо Ваши прелестные, кроткие лики.
Когда дыханье множит муки И было б сладко не дышать, Как вновь любви расслышать звуки И как на зов тот отвечать?
Не воспевай, не славословь Великокняжеской порфиры, – Поведай первую любовь И возвести струнами лиры:
Там, где на красные ступени, У гроба, где стоите вы, Склонялись царские колени И венценосные главы,
Когда светильником пред нашими очами Ко храму римских муз ты озарял ступень И чудилося нам невольно, что над нами Горация витает тень, –
Умолк твой голос навсегда И сердце жаркое остыло, Лампаду честного труда Дыханье смерти погасило.
Прости! Разверстая могила Тебя отдаст родной земле… Скажи, что смерть изобразила На этом вдумчивом челе?
Если жить суждено и на свет не родиться нельзя, Как завидна, о странник почивший, твоя мне стезя! — Отдавался мысли широкой, доступной всему, Ты успел оглядеть, полюбить голубую тюрьму.
Взвод, вперед, справа по три, не плачь! Марш могильный играй, штаб-трубач! Словно ясная тучка зарей, Ты погаснул, собрат молодой!
Тебя любили мы за резвость молодую, За нежность милых слов… Друг Митя, ты унес нежданно в жизнь иную Надежды стариков!
Ужель на вопль и зов молебный Ты безучастно промолчишь? Ужель улыбкой задушевной Семьи опять не озаришь?
Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью Мы любим родину с тобой? Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью, Готово сердце в нас истечь до капли кровью
Напрасно жизнь зовешь ты жалкою ошибкой, И, тихо наклонясь усталой головой, Напрасно смотришь ты с язвительной улыбкой На благородный подвиг свой.
Прошла зима, затихла вьюга, – Давно тебе, любовник юга, Готовим тучного тельца; В снегу, в колючих искрах пыли
Откуда вдруг в смиренный угол мой Двоякой роскоши избыток, Прекрасный дар, нежданный и двойной, – Цветы и песни дивный свиток?
Из смертных, жизнью пресыщенных, Кто без отравы чашу пил? От всех подонков возмущенных Язык мой горечь сохранил.
Далёкий друг, пойми мои рыданья, Ты мне прости болезненный мой крик. С тобой цветут в душе воспоминанья, И дорожить тобой я не отвык.
Опять весна! опять дрожат листы С концов берез и на макушке ивы. Опять весна! опять твои черты, Опять мои воспоминанья живы.
Нет, лучше голосом ласкательно обычным Безумца вечного, поэта, не буди; Оставь его в толпе ненужным и безличным За шумною волной безмолвному идти.
Я опоздал – и как жалею! Уж солнце скрылося в ночи. Я не видал, когда в аллею Оно кидало нам лучи.
Где, средь иного поколенья, Нам мир так пуст, Ловлю усмешку утомленья Я ваших уст.
Когда так нежно расточала Кругом приветы взоров ты, Ты мимолетно разгоняла Мои печальные мечты.
И вот портрет! И схоже и несхоже. В чем сходство тут, несходство в чем найти? Не мне решать; но можно ли, о боже, Сердечнее, отраднее цвести?
Я не у вас, я обделен! Как тяжело изнеможенье; У вас – порывы, блеск, движенье, А у меня – не бред, а сон.
Пора! по влаге кругосветной Я в новый мир перехожу И с грустью нежной и заветной На милый север свой гляжу.
Тому, что было, не бывать – Иные сны, иное племя; Зачем же рифмы призывать, Как будто прежнее то время?
Второй бригады из-за фронта Перед тобою мой Пегас, Хоть сбросил он Беллерофонта, Всё ж на смотру – не ровен час.
В смущеньи ум, не свяжешь взглядом, И нем язык: Вы с гиацинтами – и рядом Больной старик.
Соизмеряя дар с приветом, Дерзаю высказать в ответ, Что в мире никаким букетам Не уступает ваш букет.
Цветы и песни с давних лет В благоухающем союзе; И благовонный ваш привет Вручил я пристыженной музе.
Вам песнь моя. В степи мирской, Среди толпы бесцветно-бледной, Лишь вы поэта за собой Красой влечете всепобедной.
Тобой привычный восхищаться, Я втайне верить был готов, Что можно лире приближаться К твоей красе красою строф.
О Береника! Сердцем чую Заочный блеск и власть красы, И помню россыпь золотую Твоей божественной косы.
Гляжу с обычным умиленьем На ваши кроткие черты, И сердце светлым вдохновеньем Наполнил образ красоты.
Да, я не Пиндар: мне страшней Всего торжественная ода, – Березовец и юбилей Рожденья конского завода.
В часы забав, во дни пиров, Пред божеством благоговея, Поэты славили любовь И пышный факел Гименея.
Если захочешь ты душу мою разгадать, То перечти со вниманием эту тетрадь. Можно ли трезвой то высказать силой ума, Что опьяненному муза прошепчет сама?
Ты говоришь: день свадьбы, день чудесный, День торжества и праздничных одежд! Тебе тот путь не страшен неизвестный, Где столько гибнет радужных надежд.
Явись, явись ко мне, больному! Вот исцеленье! Кто скорей Развеет грустную истому Души тоскующей моей?
Мечтам покорствуя отважным, Несусь душой навстречу к ним, И вашим ласточкам бумажным Не меньше рад я, чем живым.
Тому не лестны наши оды, Наш стих родной, Кому гремели антиподы Такой хвалой.
В твоей Пустыньке подгородной, У хлебосольства за столом, Поклонник музы благородный, Камен мы русских помянем.
Как ястребу, который просидел На жёрдочке суконной зиму в клетке, Питаяся настрелянною птицей, Весной охотник голубя несёт
Была пора – своей игрою, Своею ризою стальною Морской простор меня пленял; Я дорожил и в тишь и в бури
Кто сам так пышно в тогу эту Привычен лики облачать, – Кому ж, как не тебе, поэту, И тень Горация встречать?
Пятьдесят лебедей пронесли С юга вешние крики в полесье, И мы слышали, дети земли, Как звучала их песнь с поднебесья.
Спасибо! Лирой вдохновенной Ты мне опять напомнил дни, Когда, не зная мысли пленной, Ты вынес, отрок дерзновенный,
В минувшем жизнь твоя богата, Звенел залог бесценный в нем: Сам рассказал ты, что когда-то Любил и пел ты соловьем.
Стихи мои в ряду других Прочтут ли бархатные глазки, Но появиться рад мой стих Там, где кругом цветы и краски.
Мой обожаемый поэт, К тебе я с просьбой и с поклоном: Пришли в письме мне твой портрет, Что нарисован Аполлоном.
Прошла весна – темнеет лес, Скудней ручьи, грустнее ивы, И солнце с высоты небес Томит безветренные нивы.
Вот наш патент на благородство, — Его вручает нам поэт; Здесь духа мощного господство, Здесь утончённой жизни цвет.
Исполнилось твое пророческое слово; Наш старый стыд взглянул на бронзовый твой лик, И легче дышится, и мы дерзаем снова Всемирно возгласить: ты гений! ты велик!
День искупительного чуда, Час освящения креста: Голгофе передал Иуда Окровавленного Христа.
Как солнце вешнее сияя, В лучах недаром ты взошел Во дни живительного мая На прародительский престол.
Нас отпевают. В этот день Никто не подойдет с хулою: Всяк благосклонною хвалою Немую провожает тень.
На утре дней все ярче и чудесней Мечты и сны в груди моей росли, И песен рой вослед за первой песней Мой тайный пыл на волю понесли.
Пуская в свет мои мечты, Я предаюсь надежде сладкой, Что, может быть, на них украдкой Блеснет улыбка красоты,
Кто в ночи при луне открывает окно? Чья рука, чья чалма там белеют? Тихо всё. Злой евнух уже дремлет давно, И окошки гарема чернеют.
1 На гранит ступает твердо Неприступный Рауфенбах,
Ужин сняли. Слава богу, Что собрались как-нибудь. Ну, присядем на дорогу, Да и с богом в дальний путь.
Ах, не плачь и не тужи, Мать родная! Покажи, Где его могила! Иль не знаешь ты того,
Вчера златокудрявый, Румяный майский день Принес мне двух душистых Любовниц соловья:
Плывет луна по высоте, Смахнув с чела туман ревнивый, И в сладострастной темноте Шумят ветвистые оливы.
В моем саду, в тени густых аллей, Поет в ночи влюбленный соловей, И, позлащен июньскою луной, Шумит фонтан холодною волной,
Простите мне невольное признанье! Я был бы нем, когда бы мог молчать, Но в этот миг я должен передать Вам весь мой страх, надежду и желанье.
Фиял кипит янтарной Ипокреной, Душа горит и силится во мне Залить в груди огонь жемчужной пеной. Но что забыть, что вспомнить при вине?
Скажи кольцо, как друг иль как злодей Ты сжало мне трепещущую руку? Скажи, что мне сулишь: ряд ясных дней Иль черных дней томительную муку?
Вспорхнул твой ветреник, уж нет его с тобою! Уже, склонясь к тебе, дрожащею рукою Он шейку белую твою не обовьет, Извившись талией могучею и ловкой,
В мире, где радостей нет, Эпикур говорит: наслаждайся! Дай мне восторгов, а там можешь сказать: удержись!
Не силен жар ланит твоих младых Расшевелить певца уснувшей воли; Не мне просить у прелестей твоих Очаровательной неволи.
Вот груди – жаркий пух, вот взоры – звезды ночи, Здесь цитры звон и сладостный шербет. О юноша, прекрасный Аллы цвет, Иди ко мне лобзать живые очи
Я люблю посмотреть, Когда ласточка Вьется вверх иль стрелой По рву стелется.
Пусть гений прошлого с улыбкой Вам обо мне заговорит, Когда ваш взор, хотя ошибкой, По этим строчкам пробежит.
Побольше влаги светлой мне, И пену через край! Ищи спокойствия на дне И горе запивай!
В обширном саду, испещренном живыми цветами, Где липа душистая солнца лучи преломила, Природа-волшебница дивный цветок насадила – Любимицу-розу в тени под густыми листами.
Дева, не спрашивай Ясными взорами, Зачем так робко я Гляжу на дивные
Зачем как газель По лесистым утесам Ты мчишься, вакханка? Зачем из-под грубой,
С каждым шагом тяжкие оковы На руках и на ногах гремят, С каждым шагом дальше в край суровый – Не вернешься, бедный брат!
Опять в душе минувшая тревога, Вновь сердце просится в неведомую даль, Чего-то милого мне больно-больно жаль, Но не дерзну его просить у бога.
Друг, о чем ты всё тоскуешь? Нет улыбки на устах, Черны кудри в беспорядке, Очи черные в слезах.
Быть может, всё оставило поэта, – Душа, не плачь, не сетуй, не грусти! Зачем любить и требовать ответа? Ты изрекла мне вечное прости.
На мшистом старом пне, скрестив кривые ноги И вещей наготой блистая меж древес, Ты громче хохочи и смешивай дороги, Когда красавица зайдет в твой темный лес,
1 Когда на серый, мутный небосклон Осенний ветер нагоняет тучи
Мила мне ночь, когда в неверной тьме Ты на руке моей в восторге таешь, Устами ищешь уст и нежно так ко мне Горячей щечкой припадаешь!
Любил он песням дев задумчиво внимать, Когда на звуки их березник отзовется, Любил о них поплакать, помечтать, Под этой липою лениво отдыхать;
Черную урчу с прахом поэта Плющ обогнул; К брошенной арфе девственный пояс Крепко прильнул.
Мечтанье было то иль сон? Мне слышался вечерний звон; А над рекою, под холмом, Стоял забытый сельский дом,
Там, как сраженный Титан, простерся Между скалами Обросший мохом
Весна, весна, пора любви. Пушкин Солнце потухло, плавает запах
Amantium irae amoris renovatio Horatius Ты мне простишь, мой друг, что каждый раз,
И девушка пленить умела их Без помощи нарядов дорогих. Пушкин. «Домик в Коломне»
Не плачь, моя душа: ведь сердцу не легко Смотреть, как борешься ты с лютою тоскою! Утешься, милая: хоть еду далеко, Но скоро возвращусь нежданною порою
Доволен я на дне моей души, Чуждаясь мысли дерзкой и преступной; Пусть как звезда ты светишь мне в тиши, Чиста, свята красою неприступной.
Ich singe wie ein Vogel singt, Der in den Zweigen wohnet Goethe Над морем спит косматый бор;
На балконе золоченом Ряд цветов кругом перил, – Я любуюся балконом, И цветник мне пестрый мил.
Посмотри, наш боец зашатался, упал, Залило алой кровью всего. Что, он ранен легко – иль убит наповал? На плаще вы несите его.
Она легка, как тонкий пар Вокруг луны златой, Ее очей стыдливый дар Вливает в сердце томный жар,
Nec sit ancillae tibi amor pudori Horatius Уж, серпы на плеча взложив, усталые жницы
Amis! un dernier mot! V. Hugo Стократ блажен, когда я мог стяжать
Тише – полночный час скоро пробьет. Чинно наполним широкие чаши. Пусть новый год, прозвучав, перервет Сам о минувшем мечтания наши.
Щечки рдеют алым жаром, Соболь инеем покрыт, И дыханье легким паром Из ноздрей твоих летит.
Стихом моим незвучным и упорным Напрасно я высказывать хочу Порыв души, но, звуком непокорным Обманутый, душой к тебе лечу.
Как майский голубоокий Зефир, ты, мой друг, хороша; Моя ж — что эолова арфа, Чутка и послушна душа.
Сосна так темна, хоть и месяц Глядит между длинных ветвей. То клонит ко сну, то очнешься, То мельница, то соловей,
Отчего все звезды стали Неподвижною чредой И, любуясь друг на друга, Не летят одна к другой?
Днём ли или вечером, Ранней ли зарёй — Только бы невидимо Пел ты надо мной.
Прозрачную канву цветами убирая, На мягких клавишах, иль с веером резным, В перчатке крошечной, иль по локоть нагая, — Понятной грацией, движением родным
Уснули метели С печальной зимой, Грачи прилетели, Пахнуло весной.
Она резва, Как рыбка; Ее слова Так гибко
Перчатку эту Я подстерег: Она поэту Немой залог
На склоне у лона морской глубины Стояла стена вековая, И мох зеленел по уступам стены, Трава колыхалась сухая.
Не бойся вечернего сада, На дом оглянися назад, – Смотри-ка: все окна фасада Зарею вечерней горят.
Перлы восточные – зубы у ней, Шелк шемаханский – коса; Мягко и ярко, что утро весной, Светят большие глаза.
Как ум к ней идет, как к ней чувство идет, Как чувство с умом в ней умеет сродниться, Умеет родное найти – и на нем Так ярко и тонко всегда отразиться.
Утром курится поляна, Вьется волнистый туман, И на развивы тумана Весело смотрит Титан.
В руке с тамбурином, в глазах с упоеньем, Ты гнешься и вьешься, плывешь и летишь… Так чуткая травка под грезы Эола, Под сонную арфу качается в тишь.
Я узнаю тебя и твой белый вуаль, Где роняет цветы благовонный миндаль, За решеткою сада, с лихого коня, И в ночи при луне, и в сиянии дня;
Мы ехали двое… Под нею Шел мерно и весело мул. Мы въехали молча в аллею, И луч из-за мирты блеснул.
За красавицу соседку, За глаза ея – Виноградную беседку Не забуду я.
С камня на камень висящий, С брошенных скал на утёс, Много кристалл твой блестящий Пены жемчужной унёс.
Безмолвные поля оделись темнотою, Заря вечерняя сгорела, воздух чист, В лесу ни ветерка, ни звука над водою, Лишь по верхам осин лепечет легкий лист,
Когда кичливый ум, измученный борьбою С наукой вечною, забывшись, тихо спит, И сердце бедное одно с самим собою, Когда извне его ничто не тяготит,
На ложе, свежими цветами испещрённом, В пурпуровом венце, из мака соппетённом, Довольно спать тебе, красавец молодой. Проснись, молю тебя, скорей глаза открой
Когда не свищет вихрь в истерзанных снастях А вольно по ветру летает легкий флаг, Когда над палубой нависнет пар недужный И волны, пеною окаймлены жемчужной,
Когда – из мрамора иль гипса – предо мною Ты в думы погружен венчанной головою, – Верь, не вотще глаза устремлены мои На изваянные кудрей твоих струи,
Как на черте полночной дали Тот огонек, Под дымкой тайною печали Я одинок.
Мечту младенчества в меня вдохнула ты; Твои прозрачные, роскошные черты Припоминают мне улыбкой вдохновенья Младенческого сна отрадные виденья…
С тех пор, как бог в тебе осуществил Передо мной создание поэта, Не знаю сам, за что я полюбил Игривое созвучие сонета.
Я тоскую и беспечен, Жизнь бесстрастная томит, Скучный день мой бесконечен, Ночь бессонна, как Аид.
Скорей, молись, затягивай кушак! Нас ждет ямщик и тройка удалая, Коней ждет корм, а ямщика кабак, А нас опять дорога столбовая.
Вот застава – скоро к дому, Слава богу, налегке! Мой привет Кремлю родному, Мой привет Москве-реке!
Как здесь темно, А там давно Ее окно Озарено…
Сорвался́ мой конь со стойла, Полетел, не поскакал… Хочет воли, ищет пойла, Хвост и гриву раскидал.
Как много, боже мой, за то б я отдал дней, Чтоб вечер северный прожить тихонько с нею И всё пересказать ей языком очей, Хоть на вечер один назвав ее своею,
Моря не было там, а уж я тут стоял, Великан первобытной природы. Еще ветер зеленые рощи ласкал, Еще по степи конь быстроногий скакал,
Поверьте мне: с надеждой тайной Стиху я верю своему; Быть может, прихотью случайной Дано значение ему.
Ночь тиха. По тверди зыбкой Звезды южные дрожат; Очи матери с улыбкой В ясли тихие глядят.
Но Он на крик не отвечал, Вопрос лукавый проникая, И на песке, главу склоняя, Перстом задумчиво писал.
Стою у каменной стремнины, Мне этот воздух незнаком, Но сердце радуют картины Своим пестреющим венком:
В небесах летают тучи, На листах сверкают слезы; До росы шипки грустили, А теперь смеются розы.
Мы с тобой не просим чуда: Только истинное чудно; Нет для духа больше худа, Как увлечься безрассудно.
Ночь. Не слышно городского шума. В небесах звезда – и от нее, Будто искра, заронилась дума Тайно в сердце грустное мое.
Смотри, красавица, – на матовом фарфоре Румяный русский плод и южный виноград: Как ярко яблоко на лиственном узоре! Как влагой ягоды на солнышке сквозят!
Молода и черноока, С бледной смуглостью ланит, Проницательница рока, Предо мной дитя востока,
На водах Гвадалквивира Месяц длинной полосой; От незримых уст зефира Влага блещет чешуей…
Рассказывал я много глупых снов, На мой рассказ так грустно улыбались; Многозначительно при звуке странных слов Ее глаза в глаза мои вперялись.
Я вас рассматривал украдкой, Хотел постигнуть – но, увы! Непостижимою загадкой Передо мной мелькали вы.
Я говорил при расставаньи: «В далеком и чужом краю Я сохраню в воспоминаньи Святую молодость твою».
Говорят, мой голос звонок, Говорят, мой волос тонок, – Что красавец я; Говорят, я злой ребенок, –
Вижу, снова небо тмится, Немощь крадется по мне, И душе моей не снится Ничего по старине.
Я вдаль иду моей дорогой И уведу с собою вдаль С моей сердечною тревогой Мою сердечную печаль.
При свете лампады над чёрным сукном Монах седовласый сидит И рукопись держит в иссохших руках И в рукопись молча глядит.
Вон там по заре растянулся Причудливый хор облаков: Всё будто бы кровли, да стены, Да ряд золотых куполов.
Не слушай их, когда с улыбкой злою Всю жизнь твою поставят на позор, И над твоей венчанной головою Толпа взмахнет бесславия топор;
Прости, – я помню то мгновенье, Когда влюбленною душой Благодарил я провиденье За встречу первую с тобой.
Ночью вечер, полон блеска, Ходит, тучи серебря, Днем в окно тепло и резко Светит солнце января.
Прекрасная, она стояла тихо, Младенец-брат при ней был тоже тих, Она слова молитв ему шептала, Она была прекрасна в этот миг.
Кенкеты, и мрамор, и бронза, И глазки и щечки в огне… Такие счастливые лица, Что весело с ними и мне.
Я знал, что нам близкое горе грозило, Но я не боялся при ней ничего, – Она как надежда была предо мною, И я не боялся при ней ничего.
Блажен, о Цирцея, кто в черные волны забвенья Гирлянду завядшую дней пережитых кидает, Пред кем исчезают предметы в дыму благовонном, Кто – весь заблужденье – невольно рукой шаловливой
Как он прекрасен, Гость-небожитель! Он не состарился С первой улыбки моей в колыбели,
Я громом их в отчаяньи застигну, Я молнией их пальмы сокрушу, И месть на месть и кровь на кровь воздвигну, И злобою гортань их иссушу.
Между счастием вечным твоим и моим Бесконечное, друг мой, пространство. Не клянись мне – я верю: я, точно, любим – И похвально твое постоянство;
Бди над тем, что сердцу мило, Неизменное светило – Звездочка моя. Светлых снов и благодати
Как отрок зарею Лукавые сны вспоминает, Я звука душою Ищу, что в душе обитает.
Ночную фиалку лобзает зефир, И сладостно цвет задышал, Я слышу бряцание маленьких лир, Луну я в росинке узнал.
Ночью буря разозлилась, Крыша снегом опушилась, И собаки по щелям. Липнет глаз от резкой пыли,
О, для тебя я сделаюсь поэтом! Готов писать и прозой и стихами, Распоряжаться мыслью и словами И рифмы в ряд нанизывать сонетом.
Смотреть на вас и странно мне и больно: Жаль ваших взоров, ножек, ручек, плечек. Скажите, кто вот этот человечек, Что подле вас стоит самодовольно?
Виноват ли я, что долго месяц Простоял вчера над рощей темной, Что под ним река дрожала долго Там, где крылья пучил белый лебедь?
1 Саконтала, из всех цариц, украшавших индийский Трон, народу любезная, милая сердцу супруга - Мудрого государя Викрамы, встречала однажды
Мой пучок блестит росой, Как алмазами калиф мой; Я давно хочу с тобой Говорить пахучей рифмой:
Как идёт к вам чепчик новый, Как идёт большая шаль! Поздравляю вас с обновой, — А мне всё-таки вас жаль!
Многим богам в тишине я фимиам воскуряю, В помощь нередко с мольбой многих героев зову; Жертвуя музам, дриадам, нимфам речистым и даже Глупому фавну весной первенца стад берегу.
Эти думы, эти грезы – Безначальное кольцо. И текут ручьями слезы На горячее лицо.
Друг мой, я сегодня болен, – Знать, поветрие такое: Право, я в себе не волен, Не найдусь никак в покое.
Поделись живыми снами, Говори душе моей; Что не выскажешь словами – Звуком на душу навей.
Вот снова ночь с своей тоской бессонной Дрожит при блеске дня. С улыбкою мой демон искушенный Взирает на меня.
Не говори, что счастлив я, Что я хорош собой, Что бог благословил меня Прекрасною женой.
— Друг веков, поверенный преданий, Ты один средь братии своей Сохранил сокровищ и деяний Вековую тайну от людей:
Ты говоришь мне: прости! Я говорю: до свиданья! Ты говоришь: не грусти! Я замышляю признанья.
Тучка-челн, небес волною Обданная паром, Между мною и луною Ты плывешь недаром:
Видишь – мы теперь свободны: Ведь одно свобода с платой; Мы за каждый миг блаженства Жизни отдали утратой.
Сядь у моря – жди погоды. Отчего ж не ждать? Будто воды, наши годы Станут прибывать.
Дитя, покорное любви, Моих стихов не назови Ты самолюбием нескромным. О нет! мой стих не мог молчать:
Под палаткою пунцовой, Без невольников, один, С одалиской чернобровой Расстаётся властелин.
Он По листам пронесся шорох. Каждый миг в блаженстве дорог, В песни – каждый звук:
После раннего ненастья Что за рост и цвет обильный! Ты даешь мне столько счастья, Что сносить лишь может сильный.
Мудрым нужно слово света, Дружбе сладок глас участья; Но влюбленный ждет привета – Обновительного счастья.
Какая холодная осень! Надень свою шаль и капот. Смотри, — из-за дремлющих сосен Как будто пожар восстаёт.
Опять я затеплю лампаду И вечную книгу раскрою, Опять помолюся Пречистой С невольно-горячей слезою.
Мы нравимся уездам и столицам, Я рифмою, вы светлой красотой… Так лейся ж, песнь, – и смелой простотой Уподобляй нас беззаботным птицам.
Весенних чувств не должно вспоминать, Когда весна оденет вновь березу, А вы, а вы, бог с вами, вы опять Напомнили мне соловья и розу.
Я в моих тебя вижу всё снах С той же яркою искрой в глазах, С тем же бледно-прозрачным лицом, С тем же розовым белым венцом,
По замечанью моему, Альбом походит на кладбище. Баратынский.
Мой друг, я верую, надеюсь и люблю И убежденья полон силы, Что всё, чем опытность снабдила грудь мою, Дойдет со мною до могилы,
Где север — я знаю! Отрадному предан недугу, Весь день обращаю И очи и помыслы к югу.
Среди несметных звезд полночи Как эти две глядят мне в очи, Не поглядит нигде звезда; Но неизменна воля рока:
Когда опять по камням заиграет Алмазами сверкающий ручей И вновь душа невольно вспоминает Невнятный смысл умолкнувших речей,
Снова слышу голос твой, Слышу и бледнею; Расставался, как с душой, С красотой твоею!
Как гений ты, нежданный, стройный, С небес слетела мне светла, Смирила ум мой беспокойный, На лик свой очи привлекла.
Напрасно, дивная, смешавшися с толпою, Вдоль шумной улицы уныло я пойду; Судьба меня опять уж не сведет с тобою, И ярких глаз твоих нигде я не найду.
Слеза слезу с ланиты жаркой гонит, Мечта мечту теснит из сердца вон; Мгновение мгновение хоронит, И блещет храм на месте похорон.
Следить твои шаги, молиться и любить – Не прихоть у меня и не порыв случайный: Мой друг, мое дитя, поверь, – тебя хранить Я в сердце увлечен какой-то силой тайной.
Перекладывают тройки И выносят чемоданы; За столом два сослуживца, На столе стоят стаканы.
Вчера, при блеске свеч, в двенадцатом часу, Ты слушала меня с улыбкою участья, И мне казалося: вот-вот перенесу Тебя в цветущий мир безумия и счастья.
Какая горькая обида: Я завтра еду. Боже мой! Как будто к области Аида Темнеет путь передо мной.
К окну я в потемках приник – Ну, право, нельзя неуместней: Опять в переулке старик С своей неотвязною песней!
Дай руку мне, дай руку, пери злая, Хоть раз еще приветливо взгляни, Горячкой рифм восторг мой объясняя, Влюбленного поэтом не брани.
Люди нисколько ни в чем предо мной не виновны, я знаю, Только я тут для себя утешенья большого не вижу. День их торопит всечасно своею тяжелой заботой, Ночь, как добрая мать, принимает в объятья на от
На лес насунулися тучи, Морозит – трудно продохнуть. Ни зги не видно, вихрь колючий Сугробом переносит путь.
Заревая вьюга Всё позамела, А ревнивый месяц Смотрит вдоль села.
Где нимфа резвая, покинув горный ток, Вплетает гиацинт в свой розовый венок, На мирных пажитях, в лесу прохладной Иды, Где землю посещать привыкли Ураниды,
Рододендрон! Рододендрон! Пышный цвет оранжереи, Как хорош и как наряден Ты в руках вертлявой феи!
В уединении забудусь ли порою, Ресницы ли мечта смежает мне, как сон, – Ты, ты опять в дали стоишь передо мною, Моих весенних дней сияньем окружен.
Когда у райских врат изгнанник Стоял унижен, наг и нем, Предстал с мечом небес посланник И путь закрыл ему в Эдем.
Не ведал жизни он и не растратил сил В тоске бездействия, в чаду бесплодных бредней; Дикарь с младенчества, ее он полюбил Любовью первой и последней.
Угрюм и празден часто я брожу: Напрасно веру светлую лелею, На славный подвиг силы не имею, Для песни сердца слов не нахожу.
Орёл могучих, светлых песен! С зарёй открыл твой вещий взор, Как бледен, как тоскливо тесен Земного ока кругозор!
Весна и ночь покрыли дол, Душа бежит во мрак бессонный, И внятно слышен ей глагол Стихийной жизни, отрешённой.
Победа! Безоружна злоба. Весна! Христос встает из гроба, Чело огнем озарено. Всё, что манило, обмануло
Когда в груди твоей страданье, Проснувшись, к сердцу подойдет И жадный червь воспоминанья Его невидимо грызет, –
Упрямый лук, с прицела чуть склонен, Еще дрожит за тетивою шаткой И не успел закинутый хитон Пошевелить нетронутою складкой.
Какая ночь! Как воздух чист, Как серебристый дремлет лист, Как тень черна прибрежных ив, Как безмятежно спит залив,
Лесом мы шли по тропинке единственной В поздний и сумрачный час. Я посмотрел: запад с дрожью таинственной Гас.
Заря. Сияет край востока, Прорвался луч – и всё горит, И всё, что видимо для ока, Земного путника манит.
Давно, в поре ребяческой твоей, Ты червячком мне пестреньким казалась И ласково, из-за одних сластей, Вокруг родной ты ветки увивалась.
Я целый день изнемогаю В живом огне твоих лучей И, утомлённый, не дерзаю К ним возводить моих очей;
Твоя старушка мать могла Быть нашим вечером довольна: Давно она уж не была Так зло-умно-многоглагольна.
По ветви нижние леса В зеленой потонули ржи. Семьею новой в небеса Ныряют резвые стрижи.
Как ярко полная луна Посеребрила эту крышу! Мы здесь под тенью полотна, Твое дыхание я слышу.
Как эта ночь, ты радостно-светла, Подобно ей, к мечтам ты призываешь И, как луна, что там вдали взошла, Всё кроткое душе напоминаешь.
Влачась в бездействии ленивом Навстречу осени своей, Нам с каждым молодым порывом, Что день, встречаться веселей.
Ты прав: мы старимся. Зима недалека, Нам кто-то праздновать мешает, И кудри темные незримая рука И серебрит и обрывает.
Вчера земле доверил я Твой корень преданной рукою, И с той поры мечта моя Следит с участьем за тобою.
Какой восторг! уж прилетели Вы, благовестники цветов! Я слышу в поднебесьи трели Над белой скатертью снегов.
Нетленностью божественной одеты, Украсившие свет, В Элизии цари, герои и поэты, А темной черни нет.
Я повторял: «Когда я буду Богат, богат! К твоим серьгам по изумруду – Какой наряд!»
Из мачт и паруса, — как честно он служил Искусному пловцу под вёдром и грозою! — Ты хижину себе воздушную сложил Под очарованной скалою.
Заря восточный свой алтарь Зажгла прозрачными огнями, И песнь дрожит под небесами: «Явися, дня лучистый царь!
В пене несется поток, Ладью обгоняют буруны, Кормчий глядит на восток И будит дрожащие струны.
Какой горючий пламень Зарёй в такую пору! Кусты и острый камень Сквозят по косогору.
Хотя по-прежнему зеваю, Степной Тантал, – Увы, я больше не витаю, Где я витал!
Вакхида О, непонятные, жестокие мужчины! И охлажденье их и страсть к нам — без причины.
Когда б в полете скоротечном Того, что призывает жить, Я мог, по выборе сердечном, Любые дни остановить, –
В Сардах пир. Дворец раскрыл подвалы. Блещут камни, жемчуги, фиалы, — Сам Эзоп, недавний раб, смущён, — Нет числа треножникам, корзинам:
К хозяину в день стачки Сбежались прачки – И подняли на целый дом Содом.
Это утро, радость эта, Эта мощь и дня и света, Этот синий свод, Этот крик и вереницы,
Заиграли на рояле, И под звон чужих напевов Завертелись, заплясали Изумительные куклы.
Так, он безумствует; то бред воображенья. Я вижу: верный пёс у ног твоих лежит, — Смущают сон его воздушные виденья, И быстрой птице вслед он лает и визжит;
Глупый перепел, гляди-ко, Рядом тут живет синичка; Как с железной клеткой тихо И умно сжилася птичка.
Угадал – и я взволнован, Ты вошла – и я смущен, Говоришь – я очарован. Ты ли, я ли, или сон?
Ты изумляешься, что я еще пою, Как будто прежняя во храм вступает жрица, И, чем-то молодым овеяв песнь мою, То ласточка мелькнет, то длинная ресница.
«Дедушка, это звезда не такая, Знаю свою я звезду: Всех-то добрее моя золотая, Я ее тотчас найду!
Целый мир от красоты, От велика и до мала, И напрасно ищешь ты Отыскать её начало.
Лови, лови ты Часы веселий, Пока ланиты Не побледнели,
Юноша, взором блестя, ты видишь все прелести девы; Взор преклонивши, она видит твою красоту.
О, не вверяйся ты шумному Блеску толпы неразумному, — Ты его миру безумному Брось — и о нём не тужи.
Чем доле я живу, чем больше пережил, Чем повелительней стесняю сердца пыл, Тем для меня ясней, что не было от века Слов, озаряющих светлее человека:
Он ест, – а ты цветешь напрасной красотою, Во мглу тяжелых туч сокрылася любовь, И радость над твоей прелестной головою Роскошною звездой не загорится вновь.
На зелёных уступах лесов Неизменной своей белизной Вознеслась ты под свод голубой Над бродячей толпой облаков.
В те дни, как божествам для происков влюбленных Бродить среди людей случалося не раз, При помощи собак, Дианой обученных, Пресветлый Аполлон овечье стадо пас.
Чуждые огласки, Слышу речи ласки, Вижу эти глазки, Чую сердца дрожь, –
Озираясь на юность тревожно, Будь заветной святыне верна! Для надежды граница возможна, – Невозможна для веры она.
Погляди мне в глаза хоть на миг, Не таись, будь душой откровенней: Чем яснее безумство в твоих, Тем блаженство моё несомненней.
Что молчишь? Иль не видишь – горю, Всё равно – отстрани хоть, приветь ли. Я тебе о любви говорю, А вязанья считаешь ты петли.
Та же звездочка на небе, Та ж внизу течет река, – Смолк давно лишь голос милый, Радость сердца далека!
Нет, сколько козней ты ни крой, Я твоего не слышу бреда, Пошлю я в лавку за икрой И ждать не стану до обеда.
Григорьев, музами водим, Налил чернил на сор бумажный, И вопиет с осанкой важной: «Вострепещите!» мой Вадим.
Он в идее вечно жаден, А в конкрете он свиреп, Догматически нескладен И практически нелеп.
(М. Дмитриеву, который поместил их в «Москвитянине») Как тебе достало духу Руси подличать в глаза?
В зверинец мой раскрыты двери, Зверей подобных в мире нет, Рассортированы все звери, И каждому дан свой куплет.
Поднялася пыль степная, Солнышко взошло, Всюду сбруя боевая Блещет как стекло.
Стихом простым, стихом случайным, Назло альбомам и стихам, К воспоминаньям грустным, тайным Поползновенья я не дам.
Я вам пророчил поклоненье, Венец прекрасному челу, И расточал свое уменье Воздать вам должную хвалу.
Я жертву приносил обильную Прияпу И жаждал новые во храм его снести, Но бог велел меня немедля к Эскулапу Вулкановой супруге отвести.
Пусть критика и злобна, и зубаста! Не тронуть ей меня; Пегасу я сказал на время – баста, Сажуся на коня!
Поднять бокал в честь дружного союза К Тургеневу мы нынче собрались. Надень ему венок, шалунья муза, Надень и улыбнись!
Весь переезд забавою Казался; третьим днем И морем мы, и Травою До Любека дойдем.
Не поноси Замоскворечья, Еще ты мало с ним знаком. Не наноси ему увечья Своим зловредным языком.
Возвестил народу Уж с горы Афонской Бэда-проповедник, Что, быть может, к году
Поэт, пророк, орловский знатный барин, Твой тонкий ум и нежный слух любя, О, как уверю я тебя, Что я не Греч и не Фаддей Булгарин?
Кометой огненно-эфирной В пучине солнечных семей, Минутный гость и гость всемирный, Ты долго странствовал ничей.
Тебя искал мой стих по всем концам земли, И вот настиг он в Rue de Rivoli. Не знать, куда писать, меня ужасно бесит: Затем-то затвердил я нумер 210.
Вас нет – и плакать я готов, И ангел мой без вас вздыхает. Старик-токарь своих трудов Вам две застежки посылает.
Послушный снимок с идеала, Как ты воздушен, свеж и мил! Тебя не кисть живописала, А солнца луч изобразил.
Я был у Кача и Орбека, Молил, просил; Не отыскалось человека Продать чернил.
Свободного стиха прославленный творец, Услышана твоя молитва, друг народа: По манию царя взошла заря – свобода, И солнце озарит твой бронзовый венец.
Противу вечному закона Встает отродье злой семьи То в виде страшного дракона, То в хитром образе змеи.
Амур – начальник Гименея, А Гименей без водки – пас, Вот отчего я, не краснея, Решаюсь беспокоить вас.
Наш шеф — владыка полусвета, И наша гордость всем ясна. Блестящей прядью этишкета Семья улан закреплена.
Всё стремлюсь к тебе мечтою. Мучусь, не узнав: Разболелся ль ты душою, Дорогой мой граф?
Милый Петя! Вот и мы! Питер вроде мне чумы. День-деньской я там зевал, И Покровку вспоминал.
В день позавидуешь раз со сто Твоей учености, друг мой: Всё для тебя светло и просто Там, где брожу я как слепой.
Хоть потолстеть мой дух алкает, Хоть страх берет свихнуть потом, Но эта робость исчезает Перед талантом и умом.
Прости меня, почтенный лик Здесь дней минувших властелина, Что медной головой поник, Взирая на меня с камина.
Нам повторяли все в речах картинных: «Вам суждено бездетность перенесть, И не видать вам этих лиц невинных, В которых что-то ангельское есть».
Пускай с копьем противу злого Всегда архангел Михаил, Но и любовию земного Богат носитель горних сил.
Не толкуй об обезьяне, Что людей родила, Не толкуй мне об Татьяне, – Так она постыла.
«Христос воскресе!» – клик весенний. Кому ж послать его в стихах, Как не тому, кто в дождь осенний И в январе – с цветком в руках?
Свиданье наше предвкушая И лет почтенности скорбя, Хоть Федосеевича знаю, Как Фоню обниму тебя!
Хотя любовь препобедила И торжества подводит час, Она и к нам свой взор склонила, И не забыла Анна нас.
Вот спасибо, мой дружок, — Не забыла ветерана! Будь сама, как королёк, И сладка ты и румяна.
На петербургских плюнь злодеев; Пусть дьявол губит эту тлю. – Тебя же, Павел Каратеев, Лишь об одном теперь молю:
Любовь и знанье вертопрахов – Один капкан души чужой, Но не пугаюсь я и страхов, Тщедушен этим и толст той.
Спасибо вам! Мы вспоминаем Ваш резвый смех с умом живым. Без вас и май бы не был маем, И старый парк бы был иным.
Всё дождь и дождь, и солнце лик свой прячет, А хлеб насущный наш гниет в снопах. И кажется, само-то небо плачет О прежних светлых, лучших наших днях.
Я видел преданность и рвенье И в долгом бденьи путь вдвоем, Я видел слезы умиленья Над засыпающим птенцом.
Я с девятнадцатого дома. Жена вернулась в тот же день – В восторге от ее приема. Его описывать мне лень.
Хоть строчкой, бедная подруга, Меня обрадуй ты в глуши. Ты мне мила как память друга И как весна моей души.
Желаю Оле Здоровья боле, Чтоб жить ей доле – Пока на воле,
Gaudes carminibus, carmina possumus Donare et pretium dicere nioneri. Horatius
Сегодня пир отрадный мы венчаем, Мы брачные подъемлем чаши вновь. Сегодня дружбе мы венец сплетаем И празднуем счастливую любовь.
Рассеянной, неверною рукою Я собирал поэзии цветы, И в этот час мы встретились с тобою, Поклонница и жрица красоты.
Больному классику чтоб дать ответ российский, Я избираю стих и лист александрийский; Не думаю, меж тем, об оном я листе, Чтоб облегчился ты без рези в животе.
Где, средь иного поколенья, Нам мир так пуст, Ловлю усмешку утомленья Я ваших уст.
Пусть не забудутся и пусть Те дни в лицо глядят нам сами, Когда Катулл мне наизусть Твоими говорил устами.
Любил он истину, любил он красоту И дружбой призванных ценителей гордился, Раздутой фразы он провидел пустоту И правду говорить в лицо ей не страшился.
Геройских лет поклонник жадный В тебе Миноса узнает: Никто без нити Ариадны В твое владенье не войдет.
Митя крошка, Понемножку Поджидай, Да с Покровки
Понятен зов твой сердобольный И для отцов и для детей: С базара – храм искусств угольный, Ты с переулка – дом б…
Твоей приветливой щедротой, Свободе в память золотой, Кичась резьбой и позолотой, Июльский столп передо мной.
Ура, наш архангел отвинчен, Уж, раненый, в вате лежит; Излечен, но не переинчен, Он к нам из Москвы прилетит.
Я невпопад у вас в гостиной: Когда восходит свет ума И слышен посвист соловьиный, На петуха находит тьма.
Ты хвастаешь, что ты с бессмертными в союзе, – Быть может, ты и прав. Но как тебе сказать?.. Ты с заднего крыльца всегда заходишь к музе: Ну где ж тебе в лицо богиню увидать?
Петр и Павел – вот примеры! Петр, как камень, нетягуч, Неподатлив на химеры, Бережет свой символ веры, –
Беда с негромкими чинами, Коль речь заходит о кресте: Хоть я и буду с орденами, Но только не для Вани те.
Поднять вас трудишься напрасно: Вы распластались на гроше. Всё, что покруче, вам ужасно, А всё, что плоско, – по душе.
Среди фиалок, в царстве роз Примите искренний поклон; А нас московский наш мороз Не выпускает на балкон.
Воздушной, детскою и ясной Окружены вы красотой. Ей не сдаваться – труд напрасный: Звездою чистой и прекрасной
Пускай мой старческий портрет Вам повторяет, что уж нет Во мне безумства прежней силы, Но что цветете вы душой,
Морщины думы и совета Не красят твоего лица: Со звонкой лирою поэта Плющом довольствуйся певца.
Получивши туберозы, Допущу ли, чтоб поэт Языком ответил прозы На душистый ваш привет?
Певцам, высокое нам мило: В нас разгоняет сон души Днем - лучезарное светило, Узоры звезд - в ночной тиши.
С безумною отвагою поэта Дерзаю руки воздевать, Моля того священного портрета, Что только Феб умел списать,
Смотрю, завидуя немножко, На ваш альбом прекрасный я: Как неизменна эта кошка! Зачем не кошка эта я?
В стенах, куда внесла Паллада Оливу девственной рукой, Теперь духовный мир Эллада Приемлет от руки иной.
Тебя я пуще ждал всего, Чтоб труд спугнуть отрадной грезой, – Ты ж остроумья своего Меня засыпал митральезой.
Член Академии больной, Всё порываюсь к прежней цели И, благодарен всей душой, Шлю за обещанным мне Paley.
Вот наша книжка в толстом томе: В своем далеком гетском Томи По-русски стал писать Назон; Но без твоих трудов – ей-богу! –
На днях пускаемся мы в путь; Хотел бы видеться с тобою, Но домовой ко мне на грудь Вновь наступил своей пятою:
Чем пышнее ваши розы, Чем душистей их краса, Тем томительнее слезы Затмевают мне глаза:
Когда б дерзал, когда б я славил Сей день под звуки райских лир, То б с кротким ангелом поздравил Я не ее, а божий мир.
Певец мой дорогой, поэт мой знаменитый, Позволь, обняв, тебя по-прежнему любить: Вечерние огни из хижины забытой Я должен с рифмами Полонскому вручить.
Трепетный факел с вечерним мерцанием, Сна непробудного чуя истому, Немощен силой, но горд упованием, Вестнику света сдаю молодому.
Камен нетленные созданья Душой усвоив до конца, Прослушай волчьи завыванья Гиперборейского певца.
Ты все стихи переплела В одну тетрадь не без причины: Ты при рожденьи их была, И их ты помнишь именины.
Кто писал стихи иль прозу? Кто дарит вот эту розу? То ж выходит, да не то! В этом весь вопрос опасный,
Опять меня балуешь ты, И под искусной рукою Опять узоры и цветы Под быстрой расцвели иглою.
Как привлечь к себе вниманье, В этот миг прервав молчанье, И того хвалить судьбу, Кто торжественному звуку
Когда надежды упорхнули, Я сомневаюся и в том, – В железный век наш угожу ли И золотым я вам пером.
Тот, кто владеет громаднейшим царством, Не дал с тобой нам ходить по мытарствам. Время проводишь ты спесью да барством. Я же свое измеряю лекарством.
Я вмиг рассеял бы, кажись, Хлопушкой рифм сомненья ваши, Когда б стихи и мне дались Легко, как вашему папаше.
Всё изменяется, как тень За долгий день горячим летом. К поре девичьей в этот день К вам появлялся я с букетом.
Хвалить я браков не умею, Где всё обычно чересчур, Где, сдав супругов Гименею, И знать не хочет их Амур.
И вот письмо. Он в нем не пишет Про одинокое житье, А говорит, что всё он дышит И тем же вещим сердцем слышит
Сперва меняя тип за типом, Клим для своих забавных од Все типы заменил Антипом, Так что Антип стал антип-од.
Их вместе видя и, к тому же, Когда и оба влюблены, Возможно ль умолчать о муже В день именин его жены?
Но на что твоей матери лампа ночная? Нет, не мучай меня, не терзай ты до слез! Ведь и солнце в дому, и луна молодая… Нет, не мучай меня, не терзай ты до слез!
Оглянитесь вы на бога! Как соседа не проведать? Привезли дождя мы много; Не приедете ль обедать?
Максимилиан О боже, боже! все народы мне Покорны, как-то – Азия, Европа,
1 Октавами и повесть, признаюсь! И, полноте, ну что я за писатель? У нас беда — и, право, я боюсь,
Nemesis. Muette encore! Elle n'est pas des notres: elle appartient aux autres aurres puissances. Byron. «Manfred»
И. С. Тургеневу 1 Близ рощи, на пригорке серый дом,
Над миром царствовал Нерон, И шумный двор его шептался, Когда в раздумье мрачном он В своём дворце уединялся.
Посвящается С. П. Х-о 1 Гляжу на вас я, умница моя,
Башня лежит, Все уступы сочтёшь. Только ту башню Ничем не сметёшь.
Обремененный славой мира, Сравняйся с смоквою полей; Она тем ниже гнется долу, Чем смокв обильнее на ней.
Вселенной целой потеряв владенье, Ты не крушись о том, оно ничто. Стяжав вселенной целой поклоненье, Не радуйся ему — оно ничто.
Звезда полуночи дугой золотою скатилась, На лоно земное с его суетою скатилась. Цветы там она увидала и травы долины
О, если бы озером был я ночным, А ты луною, по нем плывущей! О, если б потоком я был луговым, А ты былинкой, над ним растущей!
Мы, Шемзеддин, со чадами своими, Мы, шейх Гафиз и все его монахи, — Особенный и странный мы народ. Удручены и вечных жалоб полны,
Если вдруг, без видимых причин, Затоскую, загрущу один. Если плоть и кости у меня
Я был пустынною страной; Огонь мистический спалил Моей души погибший дол; Песок пустыни огневой,
О, как подобен я — смотри — Свече, мерцающей в потьмах, Но ты — в сияющих лучах Восход зари.
Дано тебе и мне Созвездием любовным Украсить небеса: Ты в них луною пышной,
Десять языков лилеи Жаждут песни соловья, И с немеющих выходит Ароматная струя.
Ветер нежный, окрыленный, Благовестник красоты, Отнеси привет мой страстный Той одной, что знаешь ты.
Падёт ли взор твой гордый На голову во прахе Трактирного порога, Не тронь её, молю я:
Книгу мудрую берешь ты, — Свой бокал берёт Гафиз; К совершенству всё идешь ты, — К бездне зол идёт Гафиз.
Ты в мозгу моём убогом Не ищи советов умных: Только лютней он весёлых, Только флейт он полон шумных.
Пусть, насколько хватит сил, Чернь тебя клянёт! Пусть зелоты на тебя Выступят в поход!
В царство розы и вина приди, В эту рощу, в царство сна — приди. Утиши ты песнь тоски моей —
Веселись, о, сердце-птичка, Пой, довольное судьбиной, Что тебя пленила роза, Воцарившись над долиной.
Предав себя судьбам на произвол, Моя душа жила голубкой мирной; Но твой, о солнце, пламень к ней дошел, Испепелил её твой огнь всемирный.
Грозные тени ночей, Ужасы волн и смерчей, — Кто на покойной земле, Даже при полном желаньи,
Ах, как сладко, сладко дышит Аромат твоих кудрей! Но ещё дышал бы слаще Аромат души твоей.
В доброй вести, нежный друг, не откажи, При звездах прийти на луг — не откажи. И в бальзаме, кроткий врач души моей,
Ежели осень наносит Злые морозы, — не сетуй ты: Снова над миром проснутся Вешние грозы, — не сетуй ты.
Гиацинт своих кудрей За колечком вил колечко, Но шепнул ему зефир О твоих кудрях словечко.
Твой вечно, неизменно, Пока дышать я буду; Усну ль я под землей — Взлечу в твоей одежде
О помыслах Гафиза Лишь он один да Бог на небе знает. Ему он только сердце Греховное и пылкое вверяет.
Сошло дыханье свыше, И я слова распознаю: «Гафиз, зачем мечтаешь, Что сам творишь ты песнь свою?
Уж если всё от века решено, — Так что ж мне делать? Назначено мне полюбить вино, — Так что ж мне делать?
Не будь, о богослов, так строг! Не дуйся, моралист, на всех! Блаженства всюду ищем мы, — А это уж никак не грех!
Гафиз убит. А что его убило, — Свой чёрный глаз, дитя, бы ты спросила. Жестокий негр! как он разит стрелами!
Сядь, Вафилл, в тени отрадной, Здесь, под деревом красивым; Посмотри: до тонкой ветки Каждый нежный лист трепещет;
Соседкин занавес в окне Волнуется опять. Знать, хочет заглянуть ко мне И, дома ль я, узнать,
Над озером лебедь в тростник протянул; В воде опрокинулся лес, Зубцами вершин он в заре потонул, Меж двух изгибаясь небес.
Сердце, сердце, что такое? Что смутило жизнь твою? Что-то странное, чужое; Я тебя не узнаю!
Вот с избушкой я прощаюсь, Где любовь моя живет, И бесшумно пробираюсь Под лесной полночный свод.
Ты, что с неба и вполне Все страданья укрощаешь И несчастного вдвойне Вдвое счастьем наполняешь,—
Когда стародавний Святой Отец Рукой спокойной Из туч гремящих
Неслась волна, росла волна, Рыбак над ней сидел. С душой, холодною до дна, На уду он глядел.
С коршуном сходно, Что, на тяжёлых утренних тучах Тихим крылом почивая, Ищет добычи, — пари,
Бог лучезарный, спустись! жаждут долины Вновь освежиться росой, люди томятся, Медлят усталые кони, – Спустись в золотой колеснице!
Боги всегда к нам На землю приходят Дружной толпой. Только что Бахус ко мне принесется,
Дети солнечного всхода, Пестрых пажитей цветы, Вас взлелеяла природа В честь любви и красоты.
Как ещё вы правили вселенной И, забав на лёгких помочах, Свой народ водили вожделенный, Чада сказок в творческих ночах, —
Как высоки церквей златые главы, Как царственно дворцы твои сияют! Со всех сторон глаза мои встречают И гордый блеск, и памятники славы.
На утёсе там дымится Аутафорт, сложён во прах, И пред ставкой королевской Властелин его в цепях.
Если ты меня разлюбишь, Не могу я разлюбить; Хоть другого ты полюбишь, Буду всё тебя любить;
Пусть бы люди про меня забыли, Как про них забыл я совершенно, Чтоб с тобой мы так же мирно жили, Как желаю им я жить блаженно.
Как мне решить, о друг прелестный, Кто властью больше: я иль ты? Свободных песен круг небесный Не больше царства красоты.
У моей возлюбленной есть украшенье, В нём она блаженна в каждое мгновенье, Всем другим на зависть, мне на загляденье.
И улыбки и угрозы Мне твои — все образ розы; Улыбнешься ли сквозь слёзы, Ранний цвет я вижу розы,
Не хочу морозной я Вечности, А хочу бесслёзной я Младости;
Будь, Феокрит, о прелестнейший, мной упомянут с хвалою. Нежен ты прежде всего, но и торжествен вполне. Ежели граций ты шлешь в золотые чертоги богатых, Босы они, без даров, снова приходят к тебе.
Как красив на утренней заре Птичий след по снегу на горе; Но красивей милая рука Мне чертит письмо издалека.
Чуть петухи кричать Станут зарею, У очага стоять Мне над золою.
Из слез моих много родится Роскошных и пестрых цветов, И вздохи мои обратятся В полуночный хор соловьев.
Лилеею, розой, голубкой, денницей Когда-то и я восторгался сторицей. Теперь я забыл их, пленяся одною Младою, родною, живою душою.
Ланитой к ланите моей прикоснись, – Тогда наши слезы сольются, И сердцем теснее мне к сердцу прижмись, – Огнем они общим зажгутся.
Дитя, мои песни далеко На крыльях тебя унесут, К долинам Гангесова тока: Я знаю там лучший приют.
Как из пены вод рожденная, Друг мой прелести полна: Ведь, другому обрученная, Ты пред ним сиять должна.
Я не ропщу, — пусть сердце и в огне: Навек погибшая, роптать — не мне! Как ни сияй в алмазах для очей, А ни луча во мгле души твоей.
Да, ты несчастна – и мой гнев угас. Мой друг, обоим нам судьба – страдать. Пока больное сердце бьется в нас, Мой друг, обоим нам судьба – страдать.
На севере дуб одинокий Стоит на пригорке крутом; Он дремлет, сурово покрытый И снежным, и льдя́ным ковром.
Слышу ли песенки звуки, Той, что́ певала она, — Снова томительной муки Грудь, как бывало, полна.
Мой друг, мы с тобою сидели Доверчиво в легком челне. Тиха была ночь, и хотели Мы морю отдаться вполне.
Твои пылают щёчки Румянцем вешних роз, А в крошечном сердечке По-прежнему мороз.
Я плакал во сне. Мне приснилось, Что друг мой во гробе лежит, — И я проснулся, — и долго Катилися слёзы с ланит.
Когда на дороге, случайно, Мне встретилась милой родня, – И мать, и отец, и сестрица Любезно узнали меня.
С порога рыбачьей избушки Мы видели море вдали. Вечерний туман отделялся Приметно от волн и земли.
Красавица-рыбачка, Причаль свою ладью, Пойди и сядь со мною, Дай руку мне свою.
Нисходят во гроб поколенья, Идут и проходят года, И только одна в моем сердце Любовь не пройдет никогда.
Они любили друг друга, Но каждый упорно молчал; Смотрели врагами, но каждый В томленьи любви изнывал.
Когда я про горе своё говорил, То каждый зевал да молчанье хранил; Когда же в стихи я его нарядил, То много великих похвал заслужил.
Как луна, светя во мраке, Прорезает пар густой, Так из темных лет всплывает Ясный образ предо мной.
Во сне я милую видел: Во взоре забота, испуг. Когда-то цветущее тело Извел, обессилил недуг.
Как цвет, ты чиста и прекрасна, Нежна, как цветок по весне; Взгляну на тебя – и тревога Прокрадется в сердце ко мне.
Хотел я с тобою остаться, Забыться, моя красота, — Но было нам должно расстаться: Ты чем-то была занята.
Ах, опять всё те же глазки, Что так нежно улыбались, И опять всё те же губки, Что так сладко целовались!
По бульварам Саламанки Воздух благорастворённый. Там, в прохладный летний вечер, Я гуляю с милой донной.
На горе стоит избушка, Где живёт старик седой. Там сосна шумит ветвями, Светит месяц золотой.
Желтеет древесная зелень, Дрожа, опадают листы… Ах, всё увядает, всё меркнет Все неги, весь блеск красоты.
Солнце лучами играло Над морем, катящим далеко валы; На рейде блистал в отдаленьи корабль, Который в отчизну меня поджидал;
Будто на ниве колосья, Зреют, колеблясь, в душе человека Помыслы; Но между них прорываются ярко
Ты вся в жемчугах и в алмазах, Вся жизнь для тебя — благодать, И очи твои так прелестны, — Чего ж тебе, друг мой, желать?
Дитя, мы детьми еще были, Веселою парой детей; Мы лазили вместе в курятник, К соломе, и прятались в ней.
Не глумись над чёртом, смертный: Краток жизни путь у нас И проклятие навеки — Не пустой народный глас.
Трубят голубые гусары, Верхом из ворот выходя, А с розовым вновь я букетом К тебе, дорогое дитя.
Уж вечер надвинуться хочет, Туман над волнами растёт, Таинственно море рокочет, И что-то, белея, встаёт.
В молодые тоже годы Знал я тяжкие невзгоды, Как пылал не раз. Но дровам цена безмерна,
Во Францию два гренадера пошли, – В России в плену они были; Но только немецкой достигли земли, Как головы тут же склонили.
Прощай, Тереза! Печальные тучи, Что томным покровом луну облекли, Еще помешают улыбке летучей, Когда твой любовник уж будет вдали.
О, солнце глаз бессонных — звёздный луч, Как слёзно ты дрожишь меж дальних туч! Сопутник мглы, блестящий страж ночной, Как по былом тоска сходна с тобой!
Прекрасная звезда Венеры светлоокой! Пока свое чело за рощею далекой Диана нежная скрывает, освети Кустарник тот и холм для моего пути.
«Ланиты у меня на солнце загорели, И ноги белые от терний покраснели. День целый я прошла долиною; влекли Меня со всех сторон блеяния вдали.
Супруг надменный коз, лоснящийся от жиру, Встал на дыбы и, лоб склоня, грозит сатиру. Сатир, поняв его недружелюбный вид, Сильнее уперся разрезами копыт, –
О Франция, мой час настал: я умираю, Возлюбленная мать, прощай: покину свет, — Но имя я твоё последним повторяю. Любил ли кто тебя сильней меня? О нет!
От садового входа впопыхах воевода В дом вбежал, – еле дух переводит; Дернул занавес, – что же? глядь на женино ложе – Задрожал, – никого не находит.
Всплываю на простор сухого океана, И в зелени мой воз ныряет, как ладья, Среди зеленых трав и меж цветов скользя, Минуя острова кораллов из бурьяна.
О милая дева, к чему нам, к чему говорить? Зачем, при желании чувством с тобой поделиться, Не в силах я прямо душой в твою душу пролиться? Зачем это чувство я должен на звуки дробить?
Станет насыпь могилы моей просыхать — И забудешь меня ты, родимая мать. Как заглу́шит трава всё кладбище вконец, То заглу́шит и скорбь твою, старый отец.
Ты, горячая пуля, смерть носишь с собой; Но не ты ли была моей верной рабой? Земля чёрная, ты ли покроешь меня? Не тебя ли топтал я ногами коня?
«Выйди, мать, наружу, посмотри на диво: Из-под снега травка проросла красиво. Взлезь-ко, мать, на крышу, глянь-ко на восток: Из-под льда ущелья вешний вон цветок».
О, как люблю я возвращаться К истоку первых твоих дней И, внемля сердцем, восторгаться Всё той же прелестью речей.
Я слышал — в келии простой Старик молитвою чудесной Молился тихо предо мной: «Отец людей, Отец Небесный!
Я слышал — в келии простой Старик молитвою чудесной Молился тихо предо мной: «Отец людей, Отец Небесный!
Интерактивная диаграмма отображает произведения поэта на его возрастной шкале. Стихотворения без даты здесь не представлены.
Эта диаграмма отображает связь между автором и используемыми тегами.
Афанасий Фет. Все произведения автора доступны для чтения онлайн. Страница регулярно дополняется новыми материалами.