Сбирались умирать последние цветы И ждали с грустию дыхания мороза; Краснели по краям кленовые листы, Горошек отцветал, и осыпалась роза.
Над мрачным ельником проснулася заря, Но яркости ее не радовались птицы; Однообразный свист лишь слышен снегиря, Да раздражает писк насмешливой синицы.
Беседка старая над пропастью видна. Вхожу. Два льва без лап на лестнице встречают. Полузатертые чужие имена, Сплетаясь меж собой, в глазах моих мелькают.
Гляжу. У ног моих отвесною стеной Мне сосен кажутся недвижные вершины, И горная тропа, размытая водой, Виясь как желтый змей, бежит на дно долины.
И солнце вырвалось из тучи, и лучи, Блеснув как молния, в долину долетели. Отсюда вижу я, как бьют в пруде ключи И над травой стоят недвижные форели.
Один. Ничьих шагов не слышу за собой. В душе уныние, усилие во взоре. А там, за соснами, как купол голубой, Стоит бесстрастное, безжалостное море.
Как чайка, парус там белеет в высоте. Я жду, потонет он, но он не утопает И, медленно скользя по выгнутой черте, Как волокнистый след пропавшей тучки тает.
