В Сардах пир. Дворец раскрыл подвалы. Блещут камни, жемчуги, фиалы, — Сам Эзоп, недавний раб, смущён, — Нет числа треножникам, корзинам: Дав законы суетным Афинам, К Крёзу прибыл странником Солон.
— Посмотри на эти груды злата: Здесь и то, что нёс верблюд Евфрата, И над чем трудился хитрый грек; Видишь рой моих рабынь стыдливый? И скажи, — промолвил царь кичливый, — Кто счастливый самый человек?
— Царь, я вспомнил при твоём вопросе, — Был ответ, — двух юношей в Аргосе: Клеобис один, другой Битон. Двух сынов в молитвах сладкой веры Поминала жрица строгой Геры И на играх славу их имён.
Раз быки священной колесницы Опоздали к часу жертвы жрицы, И народ не ведал, что начать; Но ярмо тяжёлое надето, — Клеобис и Битон, два атлета, К алтарю подвозят сами мать.
«О, пошли ты им всех благ отныне, Этим детям!» — молится богине Жрица-мать и тихо слёзы льёт; Хор умолк, потух огонь во храме, И украсил юношей венками, Как победу чествуя, народ.
А когда усталых в мир видений Сон склонил, с улыбкой тихий гений Опрокинул факел жизни их, Чтоб счастливцев, и блажен и светел, Сонм героев и поэтов встретил Там, где нет превратностей земных.
— Неужель собрал я здесь напрасно Всё, что так безценно и прекрасно? — Царь прервал Солона, морща лоб. — Я богат, я властен необъятно! Мне твоё молчанье непонятно. — Не пойму и я, — сказал Эзоп.
— Царь, — сказал мудрец, — всё прах земное! Без богов не мысли о герое; Кто в живых, счастливцем не слыви. Счастья нет, где нет сердец смиренных; Нет искусств, нет песен вдохновенных Там, где нет семейства и любви.
