11 июля 1911 г. 11 июл 1911
Ты, лукавый ангел Оли, Стань серьёзней, стань умней! Пусть Амур девичьей воли, Кроткий, скромный и неслышный,
Выдающийся русский поэт, один из основателей и лидеров поэтического движения акмеизма, критик и теоретик литературы. Первый муж Анны Ахматовой, отец Льва Гумилёва. Его творчество характеризуется стремлением к ясности и точности образов, красоте и музыкальности стиха, а также интересом к экзотическим мотивам и истории. Гумилёв активно участвовал в культурной жизни начала XX века, был основателем литературного объединения "Цех поэтов", которое сыграло важную роль в развитии русской поэзии того времени. Жизнь поэта оборвалась трагически — он был расстрелян по надуманному обвинению в антисоветской деятельности.
Ты, лукавый ангел Оли, Стань серьёзней, стань умней! Пусть Амур девичьей воли, Кроткий, скромный и неслышный,
Захотелось жабе чёрной Заползти на царский трон, Яд жестокий, яд упорный В жабе чёрной затаён.
Откуда я пришёл, не знаю… Не знаю я, куда уйду, Когда победно отблистаю В моём сверкающем саду.
Ещё ослепительны зори, И перья багряны у птиц, И много есть в девичьем взоре Ещё не прочтённых страниц.
А я уж стою в саду иной земли, Среди кровавых роз и влажных лилий, И повествует мне гекзаметром Вергилий О высшей радости земли.
Между берегом буйного Красного Моря И суданским таинственным лесом видна, Разметавшись среди четырех плоскогорий, С отдыхающей львицею схожа, страна.
Адам, униженный Адам, Твой бледен лик и взор твой бешен, Скорбишь ли ты по тем плодам, Что ты срывал, ещё безгрешен?
Аддис-Абеба, город роз. На берегу ручьёв прозрачных, Небесный див тебя принёс, Алмазной, средь ущелий мрачных.
Ангел лёг у края небосклона. Наклонившись, удивлялся безднам. Новый мир был синим и беззвездным. Ад молчал, не слышалось ни стона.
Можно увидеть на этой картинке Ангела, солнце и озеро Чад, Шумного негра в одной пелеринке И шарабанчик, где сёстры сидят,
Мощь и нега — Изначально! Холод снега, Ад тоски.
Фёдор Фёдорович, я Вам Фейных сказок не создам: Фею ресторанный гам Испугает — слово дам.
От Европы старинной Оторвавшись, Алжир, Как изгнанник невинный, В знойной Африке сир.
О, самой нежной из кузин Легко и надоесть стихами. И мне всё снится магазин На Невском, только со слонами.
Крылья плещут в небесах, как знамя, Орлий клёкот, бешеный полёт — Половина туловища — пламя, Половина туловища — лед…
Праведны пути твои, царица, По которым ты ведёшь меня, Только сердце бьётся, словно птица, Страшно мне от синего огня.
Он мне шепчет: «Своевольный, Что ты так уныл? Иль о жизни прежней, вольной, Тайно загрустил?
Я твердо, я так сладко знаю, С искусством иноков знаком, Что лик жены подобен раю, Обетованному Творцом.
Тебе никогда не устанем молиться, Немыслимо-дивное Бог-Существо. Мы знаем, Ты здесь, Ты готов проявиться, Мы верим, мы верим в Твоё торжество.
Тревожный обломок старинных потёмок, Дитя позабытых народом царей, С мерцанием взора на зыби Босфора Следит беззаботный полёт кораблей.
Месяц стоит посредине Дивно-огромного неба, Ветер в бамбуковой чаще, Благоухающий воздух,
Вы дали мне альбом открытый, Где пели струны длинных строк, Его унёс я, и сердитый В пути защёлкнулся замок.
Полночь сошла, непроглядная темень, Только река от луны блестит, А за рекой неизвестное племя, Зажигая костры, шумит.
Одиссей Брат мой, я вижу глаза твои тусклые, Вместо доспехов меха леопарда
Влюблённые, чья грусть, как облака, И нежные, задумчивые леди, Какой дорогой вас ведёт тоска, К какой ещё неслыханной победе
Пять коней подарил мне мой друг Люцифер И одно золотое с рубином кольцо, Чтобы мог я спускаться в глубины пещер И увидел небес молодое лицо.
Барабаны, гремите, а трубы, ревите, — а знамёна везде взнесены. Со времён Македонца такой не бывало грозовой и чудесной войны. ............................ Кровь лиловая немцев, голубая — французов
1. Нет дома подобного этому дому! В нём книги и ладан, цветы и молитвы!
Дремала душа, как слепая, Так пыльные спят зеркала, Но солнечным облаком рая Ты в тёмное сердце вошла.
Нет воды вкуснее, чем в Романье, Нет прекрасней женщин, чем в Болонье, В лунной мгле разносятся признанья, От цветов струится благовонье.
Меня терзает злой недуг, Я вся во власти яда жизни, И стыдно мне моих подруг В моей сверкающей отчизне.
В моём бреду одна меня томит Каких-то острых линий бесконечность, И непрерывно колокол звонит, Как бой часов отзванивал бы вечность.
Борьба одна: и там, где по холмам Под рёв звериный плещут водопады, И здесь, где взор девичий, — но, как там, Обезоруженному нет пощады.
Беда пришла для символиста: Брюсов Решил: «Теперь мне Северянин люб». Юдоль печали Фёдор Сологуб Сказал: «И я не из породы трусов».
Был праздник весёлый и шумный, Они повстречалися раз… Она была в неге безумной С манящим мерцанием глаз.
М. Кузмину О, пожелтевшие листы В стенах вечерних библио́тек,
Здравствуй, море! Ты из тех морей, По которым плавали галеры, В шёлковых кафтанах кавалеры Покоряли варварских царей.
Вы сегодня не вышли из спальни, И до вечера был я один, Сердце билось печальней, и дальний Падал дождь на узоры куртин.
Первая книга Гиперборея Вышла на свет, за себя не краснея, Если и будет краснеть вторая, То как Аврора молодая,
В дни нашей юности, исполненной страстей, Нас может чаровать изменчивый хорей: То схож с танцовщицей, а то с плакучей ивой, Сплетён из ужаса и нежности счастливой.
В каких жестоких <поднебесных?> звездах Отстаивался пар полей Веет влажный вольный воздух Ингерманландии моей.
В моих садах — цветы, в твоих — печаль. Приди ко мне, прекрасною печалью Заворожи, как дымчатой вуалью, Моих садов мучительную даль.
Ярче золота вспыхнули дни, И бежала Медведица-ночь. Догони её, князь, догони, Зааркань и к седлу приторочь!
Давно вода в мехах иссякла, Но, как собака, не умру: Я в память дивного Геракла Сперва отдам себя костру.
Кончено время игры, Дважды цветам не цвести. Тень от гигантской горы Пала на нашем пути.
Целый вечер в саду рокотал соловей, И скамейка в далёкой аллее ждала, И томила весна… Но она не пришла, Не хотела, иль просто пугалась ветвей.
В ущелье мрачном и утробном Аму-Дарьяльских котловин Всегда с другим, себе подобным, Холодный греется рубин.
В час вечерний, в час заката Каравеллою крылатой Проплывает Петроград... И горит на рдяном диске
Звуки вьются, звуки тают… То по гладкой белой кости Руки девичьи порхают, Словно сказочные гостьи.
В шумном вихре юности цветущей Жизнь свою безумно я сжигал, День за днём, стремительно бегущий, Отдохнуть, очнуться не давал.
В этот мой благословенный вечер Собрались ко мне мои друзья, Все, которых я очеловечил, Выведя их из небытия.
Вам, кавказские ущелья, Вам, причудливые мхи, Посвящаю песнопенья, Мои лучшие стихи.
Когда зарыдала страна под немилостью Божьей И варвары в город вошли молчаливой толпою, На площади людной царица поставила ложе, Суровых врагов ожидала царица нагою.
Вдали от бранного огня Вы видите, как я тоскую. Мне надобно судьбу иную — Пустите в Персию меня!
Поздно. Гиганты на башне Гулко ударили три. Сердце ночами бесстрашней, Путник, молчи и смотри.
Ветла чернела на вершине, Грачи топорщились слегка, В долине неба синей-синей Паслись, как овцы, облака
Ещё один ненужный день, Великолепный и ненужный! Приди, ласкающая тень, И душу смутную одень
Как этот ветер грузен, не крылат! С надтреснутою дыней схож закат. И хочется подталкивать слегка
Вечерний, медленный паук В траве сплетает паутину, — Надежды знак. Но, милый друг, Я взора на него не кину.
Я в коридоре дней сомкнутых, Где даже небо тяжкий гнёт, Смотрю в века, живу в минутах, Но жду Субботы из Суббот;
Взгляните: вот гусары смерти! Игрою ратных перемен Они, отчаянные черти, Побеждены и взяты в плен.
Лежал истомлённый на ложе болезни (Что горше, что тягостней ложа болезни?), И вдруг загорелись усталые очи, Он видит, он слышит в священном восторге —
Из камня серого иссеченные вазы И купы царственные ясени, и бук, И от фонтанов ввысь летящие алмазы, И тихим вечером баюкаемый луг.
Что за бледный и красивый рыцарь Проскакал на вороном коне, И какая сказочная птица Кружилась над ним в вышине?
Внимали равнодушно мы Волненью древнего размера, Не увела нас тень Гомера На Илионские холмы.
Внимали сонно мы Певучести размера. Тень не вела Гомера Нас на свои холмы.
Во мраке безрадостном ночи, Душевной больной пустоты Мне светят лишь дивные очи Её неземной красоты.
Во тьме пещерной и утробной Аму-Дарьяльских котловин Всегда с другим себе подобный, Холодный греется рубин…
Носороги топчут наше дурро, Обезьяны обрывают смоквы, Хуже обезьян и носорогов Белые бродяги итальянцы.
Анне Ахматовой Я из дому вышел, когда все спали, Мой спутник скрывался у рва в кустах,
Смутную душу мою тяготит Странный и страшный вопрос: Можно ли жить, если умер Атрид, Умер на ложе из роз?
М. М. Чичагову. Как собака на цепи тяжёлой, Тявкает за лесом пулемёт,
Валерию Брюсову Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Не семью печатями алмазными В Божий рай замкнулся вечный вход, Он не манит блеском и соблазнами, И его не ведает народ.
Над пучиной в полуденный час Пляшут искры, и солнце лучится, И рыдает молчанием глаз Далеко залетевшая птица.
Когда в полночной тишине Мелькнёт крылом и крикнет филин, Ты вдруг прислонишься к стене, Волненьем сумрачным осилен.
Ни шороха полночных далей, Ни песен, что певала мать, Мы никогда не понимали Того, что стоило понять.
Вот гиацинты под блеском Электрического фонаря, Под блеском белым и резким Зажглись и стоят, горя.
Всадник ехал по дороге, Было поздно, выли псы, Волчье солнце — месяц строгий — Лил сиянье на овсы.
Всё ясно для тихого взора — И царский венец и суму, Суму нищеты и позора, Я всё беспечально возьму.
Молюсь звезде моих побед, Алмазу древнего востока, Широкой степи, где мой бред — Езда всегда навстречу рока.
Оглушенная ревом и топотом, Облеченная в пламя и дымы, О тебе, моя Африка, шёпотом В небесах говорят серафимы.
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война.
Вы все, паладины Зелёного Храма, Над пасмурным морем следившие румб, Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама, Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
«Вы задумчивы, маркиза? Вы больны? — Ах, мой друг, одни капризы От луны.
Вы пленены игрой цветов и линий, У Вас в душе и радость, и тоска, Когда весной торжественной и синей Так чётко в небе стынут облака.
Созидающий башню сорвётся, Будет страшен стремительный лёт, И на дне мирового колодца Он безумье своё проклянёт.
Восемь дней от Харрара я вел караван Сквозь Черчерские дикие горы И седых на деревьях стрелял обезьян, Засыпал средь корней сикоморы.
В Генуе, в палаццо дожей Есть старинные картины, На которых странно схожи С лебедями бригантины.
Над тростником медлительного Нила, Где носятся лишь бабочки да птицы, Скрывается забытая могила Преступной, но пленительной царицы.
Гляжу на Ваше платье синее, Как небо в дальней Абиссинии, И украшаю Ваш альбом Повествованием о том.
Над широкою рекой, Пояском-мостком перетянутой, Городок стоит небольшой, Летописцем не раз помянутый.
На небе сходились тяжёлые, грозные тучи, Меж них багровела луна, как смертельная рана, Зелёного Эрина воин, Кухулин могучий Упал под мечем короля океана, Сварана.
Грустно мне, что август мокрый Наших коней расседлал, Занавешивает окна, Запирает сеновал.
Да! Мир хорош, как старец у порога, Что путника ведёт во имя Бога В заране предназначенный покой, А вечером, простой и благодушный,
Царь сказал своему полководцу: „могучий, Ты высок, точно слон дагомейских лесов, Но ты все-таки ниже торжественной кучи Отсеченных тобой человечьих голов.
Далеко мы с тобой на лыжах Отошли от родимых сёл. Вечер в клочьях багряно-рыжих, Снег корявые пни замёл.
Человеку грешно гордиться, Человека ничтожна сила: Над землею когда-то птица Человека сильней царила.
Мне странно сочетанье слов — «я сам», Есть внешний, есть и внутренний Адам. Стихи слагая о любви нездешней,
1. …Они бежали до утра, А на день спрятались в кустах,
Перед воротами Эдема Две розы пышно расцвели, Но роза — страстности эмблема, А страстность — детище земли.
Как будто год наш роковой двунадесятый возвращается. Гр. Е. Растопчина
Марианне Дмитриевне Поляковой I.
Пастух веселый Поутру рано Выгнал коров в тенистые долы Броселианы.
Временами, не справясь с тоскою И не в силах смотреть и дышать, Я, глаза закрывая рукою, О тебе начинаю мечтать.
Ты говорил слова пустые, А девушка и расцвела: Вот чешет косы золотые, По-праздничному весела.
Мне не нравится томность Ваших скрещенных рук, И спокойная скромность, И стыдливый испуг.
Нравятся девушкам рупии С изображением птицы. Они покидают родителей, Чтобы идти за французами.
Трагикомедией — названьем «человек» — Был девятнадцатый смешной и страшный век, Век, страшный потому, что в полном цвете силы Смотрел он на небо, как смотрят в глубь могилы,
Когда вступила в спальню Дездемона, Там было тихо, душно и темно, Лишь месяц любопытный к ней в окно Заглядывал с чужого небосклона.
Я знаю, что деревьям, а не нам, Дано величье совершенной жизни. На ласковой земле, сестре звездам, Мы — на чужбине, а они — в отчизне.
Что это так красен рот у жабы, Не жевала ль эта жаба бетель? Пусть скорей приходит та, что хочет Моего отца женой стать милой!
Я ребенком любил большие, Медом пахнущие луга, Перелески, травы сухие И меж трав бычачьи рога.
Дня и ночи перемены Мы не в силах превозмочь! Слышишь дальний рёв гиены, Это значит — скоро ночь.
Сквозь дождём забрызганные стёкла Мир мне кажется рябым; Я гляжу: ничто в нём не поблёкло И не сделалось чужим.
Тот дом, где я играл ребёнком, Пожрал беспощадный огонь. Я сел на корабль золочёный,
Моя мечта надменна и проста: Схватить весло, поставить ногу в стремя И обмануть медлительное время, Всегда лобзая новые уста.
Я видел пред собой дорогу В тени раскидистых дубов, Такую милую дорогу Вдоль изгороди из цветов.
Простерла Змея на горячих ступенях Зеленой туникой обтянутый стан, Народ перед нею стоит на коленях, И струны звенят и грохочет тимпам.
Зачем они ко мне собрались, думы, Как воры ночью в тихий мрак предместий? Как коршуны, зловещи и угрюмы, Зачем жестокой требовали мести?
Над городом плывет ночная тишь И каждый шорох делается глуше, А ты, душа, ты всё-таки молчишь. Помилуй, Боже, мраморные души.
Ты не знаешь сказанья о деве Лилит, С кем был счастлив в раю первозданном Адам, Но ты всё ж из немногих, чьё сердце болит По душе окрылённой и вольным садам.
Тот дом был красная, слепая, Остроконечная стена, И только наверху, сверкая, Два узких виделись окна.
Как картинка из книжки старинной, Услаждавшей мои вечера, Изумрудные эти равнины И раскидистых пальм веера.
Сегодня день Анастасии, И мы хотим, чтоб через нас Любовь и ласка всей России К Вам благодарно донеслась.
Если плохо мужикам, Хорошо зато медведям, Хорошо и их соседям И кабанам, и волкам.
Я не печалюсь, что с природы Покров, ее скрывавший, снят, Что древний лес, седые воды Не кроют фавнов и наяд.
Ещё не раз Вы вспомните меня И весь мой мир, волнующий и странный, Нелепый мир из песен и огня, Но меж других единый необманный.
Желтое поле. Солнечный полдень, Старая липа, Маленький мальчик
«Пленительная, злая, неужели Для вас смешно святое слово: друг? Вам хочется на вашем лунном теле Следить касанья только женских рук,
Живала Ниагара Близ озера Дели, Любовью к Ниагаре Вожди все летели.
С тусклым взором, с мёртвым сердцем в море броситься со скалы, В час, когда, как знамя, в небе дымно-розовая заря, Иль в темнице стать свободным, как свободны одни орлы, Иль найти покой нежданный в
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Под землёй есть тайная пещера, Там стоят высокие гробницы, Огненные грёзы Люцифера, — Там блуждают стройные блудницы.
За службу верную мою Пред родиной и комиссаром Судьба грозит мне, не таю, Совсем неслыханным ударом.
За стенами старого аббатства — Мне рассказывал его привратник — Что ни ночь творятся святотатства: Приезжает неизвестный всадник,
За часом час бежит и падает во тьму, Но властно мой флюид прикован к твоему. Сомкнулся круг навек, его не разорвать,
О, что за скучная забота Пусканье мыльных пузырей! Ну, так и кажется, что кто-то Нам карты сдал без козырей.
Шел я по улице незнакомой И вдруг услышал вороний грай, И звоны лютни, и дальние громы, Передо мною летел трамвай.
Очарован соблазнами жизни, Не хочу я растаять во мгле, Не хочу я вернуться к отчизне, К усыпляющей, мёртвой земле.
Н. В. Анненской Солнце скрылось на западе За полями обетованными,
Баллада Как-то трое изловили На дороге одного
Юный маг в пурпуровом хитоне Говорил нездешние слова, Перед ней, царицей беззаконий, Расточал рубины волшебства.
Точно медь в самородном железе, Иглы пламени врезаны в ночь, Напухают валы на Замбези И уносятся с гиканьем прочь.
Раз услышал бедный абиссинец, Что далеко, на севере, в Каире Занзибарские девушки пляшут И любовь продают за деньги.
Приближается к Каиру судно С длинными знамёнами Пророка. По матросам угадать нетрудно, Что они с востока.
Зачарованный викинг, я шёл по земле, Я в душе согласил жизнь потока и скал, Я скрывался во мгле на моём корабле, Ничего не просил, ничего не желал.
Это было золотою ночью, Золотою ночью, но безлунной, Он бежал, бежал через равнину, На колени падал, поднимался,
Злобный гений, царь сомнений, Ты опять ко мне пришёл, И, желаньем утомлённый, потревоженный и сонный, Я покой в тебе обрёл.
Ах, иначе в былые года Колдовала земля с небесами, Дива дивные зрелись тогда, Чуда чудные деялись сами…
…И взор наклоняя к равнинам, Он лгать не хотел предо мной. — Сеньоры, с одним дворянином Имели мы спор небольшой…
Консул добр: на арене кровавой Третий день не кончаются игры, И совсем обезумели тигры, Дышут древнею злобой удавы.
Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью. А думал забавницу,
[1] А в лёгком утреннем тумане Над скалами береговыми
Только над городом месяц двурогий Остро прорезал вечернюю мглу, Встал Одиссей на высоком пороге, В грудь Антиноя он бросил стрелу.
Издаёт Бурлюк Неуверенный звук.
Призрак какой-то неведомой силы, Ты ль, указавший законы судьбе, Ты ль, император, во мраке могилы Хочешь, чтоб я говорил о тебе?
На утре памяти неверной Я вспоминаю пестрый луг, Где царствовал высокомерный Мной обожаемый индюк.
Иногда я бываю печален, Я забытый, покинутый бог, Созидающий, в груде развалин Старых храмов, грядущий чертог.
От зари Мы, как сны; Мы цари Глубины.
О. Н. Высотской. В ночном кафе мы молча пили кьянти, Когда вошёл, спросивши шерри-бренди,
Если встретишь меня, не узнаешь. Назовут — едва ли припомнишь. Только раз говорил я с тобою, Только раз целовал твои руки.
Как труп, бессилен небосклон, Земля — как уличённый тать, Преступно-тайных похорон На ней зловещая печать.
Какая странная нега В ранних сумерках утра, В таяньи вешнего снега, Во всём, что гибнет и мудро.
Какое отравное зелье Влилось в моё бытиё! Мученье моё, веселье, Святое безумье моё.
Какое счастье в Ваш альбом Вписать случайные стихи. Но ах! Узнать о ком, о чём, — Мешают мне мои грехи.
Какою музыкой мой слух взволнован? Чьим странным обликом я зачарован? Душа прохладная, теперь опять
А. И. Гумилёвой Взгляни, как злобно смотрит камень, В нём щели странно глубоки,
Бывает в жизни человека Один неповторимый миг: Кто б ни был он, старик, калека, Как бы свой собственный двойник,
Лучшая музыка в мире — нема! Дерево, жилы ли бычьи Выразят молнийный трепет ума, Сердца причуды девичьи?
И совсем не в мире мы, а где-то На задворках мира средь теней, Сонно перелистывает лето Синие страницы ясных дней.
Храм Твой, Господи, в небесах, Но земля тоже Твой приют. Расцветают липы в лесах, И на липах птицы поют.
В скольких земных океанах я плыл, Древних, веселых и пенных, Сколько в степях караваны водил Дней и ночей несравненных…
Закричал громогласно В сине-черную сонь На дворе моем красный И пернатый огонь.
Как тихо стало в природе! Вся — зренье она, вся — слух. К последней, страшной свободе Склонился уже наш дух.
I На полярных морях и на южных, По изгибам зелёных зыбей,
Император с профилем орлиным, С чёрною, курчавой бородой, О, каким бы стал ты властелином, Если б не был ты самим собой!
Кармен худа — коричневатый Глаза ей сумрак окружил, Зловещи кос её агаты, И дьявол кожу ей дубил.
Когда вы будете большою, А я — негодным стариком, Тогда, согбенный над клюкою, Я вновь увижу Ваш альбом,
Утро девушки Сон меня сегодня не разнежил, Я проснулась рано поутру
Голубая беседка Посредине реки, Как плетёная клетка, Где живут мотыльки.
Есть тёмный лес в стране моей; В него входил я не однажды, Измучен яростью лучей, Искать спасения от жажды.
Когда внимали равнодушно мы Волненью величавого размера, Напрасно нас манила тень Гомера К себе на Илионские холмы.
Когда из тёмной бездны жизни Мой гордый дух летел, прозрев, Звучал на похоронной тризне Печально-сладостный напев.
Когда спокойно так и равнодушно мы Внимали музыке священного размера, Напрасно за собой звала нас тень Гомера На Илионские, туманные холмы.
Когда я был влюблён (а я влюблён Всегда — в поэму, женщину иль запах), Мне захотелось воплотить свой сон Причудливей, чем Рим при грешных папах.
Когда, изнемогши от муки, Я больше ее не люблю, Какие-то бледные руки Ложатся на душу мою.
Она колдует тихой ночью У потемневшего окна И страстно хочет, чтоб воочью Ей тайна сделалась видна.
Медный колокол на башне Тяжким гулом загудел, Чтоб огонь горел бесстрашней, Чтобы бешеные люди
Колокольные звоны, И зелёные клёны, И летучие мыши, И Шекспир, и Овидий —
В вечерний час на небосклоне Порой промчится метеор. Мелькнув на миг на тёмном фоне, Он зачаровывает взор.
От дальних селений, Сквозь лес и овраги, На праздник мучений Собрались бродяги.
Ещё близ порта орали хором Матросы, требуя вина, А над Стамбулом и над Босфором Сверкнула полная луна.
— Что ты видишь во взоре моём, В этом бледно-мерцающем взоре? — Я в нём вижу глубокое море С потонувшим большим кораблём.
Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел.
Я долго проигрывал карту за картой, В горящих глазах собиралася тень… Луна выплывала безмолвной Астартой, Но вот побледнела, предчувствуя день.
Так долго лгала мне за картою карта, Что я уж не мог опьяниться вином. Холодные звёзды тревожного марта Бледнели одна за другой за окном.
Корней Иванович Чуковский, вот, ПОпал я к босоногим дикаряМ, КоРмлю собой их я и повар сАм — Увы, Наверно выйдет стих уРод.
Вздрагивает огонёк лампадки, В полутёмной детской тихо, жутко, В кружевной и розовой кроватке Притаилась робкая малютка.
Зелёная вода дрожит легко, Трава зелёная по склонам, И молодая девушка в трико Купальном, ласковом, зелёном;
Вы сегодня впервые пропели Золотые «Куранты любви»; Вы крестились в «любовной купели», Вы стремились «на зов свирели»,
Где вы, красивые девушки, Вы, что ответить не можете, Вы, что меня оставляете Ослабевающим голосом
Девушка, твои так нежны щёки, Грудь твоя — как холмик невысокий. Полюби меня, и мы отныне
Левин, Левин, ты суров, Мы без дров, Ты ж высчитываешь триста Мерзких ленинских рублей
Уж одевались острова Весенней зеленью прозрачной, Но нет, изменчива Нева, Ей так легко стать снова мрачной.
Три года чума и голод Разоряли большую страну, И народ сказал Леонарду: — Спаси нас, ты добр и мудр. —
Если убитому леопарду не опалить немедленно усов, дух его будет преследовать охотника. Абиссинское поверье.
О праздниках, о звоне струн, о нарде О неумолчной радости земли, Ты ничего не ведал, Леопарди,
В том лесу белесоватые стволы Выступали неожиданно из мглы. Из земли за корнем корень выходил,
Ветер гонит тучу дыма, Словно грузного коня. Вслед за ним неумолимо Встало зарево огня.
Лето было слишком знойно, Солнце жгло с небесной кручи, — Тяжело и беспокойно, Словно львы, бродили тучи.
Берег Верхней Гвинеи богат Медом, золотом, костью слоновой, За оградою каменных гряд Все пришельцу нежданно и ново.
Вечерние тихи заклятья, Печаль голубой темноты, Я вижу не лица, а платья, А, может быть, только цветы.
Луна уже покинула утёсы, Прозрачным море золотом полно, И пьют друзья на лодке остроносой, Не торопясь, горячее вино.
Любовь их душ родилась возле моря, В священных рощах девственных наяд, Чьи песни вечно-радостно звучат, С напевом струн, с игрою ветра споря.
Надменный, как юноша, лирик Вошёл, не стучася, в мой дом И просто заметил, что в мире Я должен грустить лишь о нём.
1 Она не однажды всплывала В грязи городского канала,
Перед ночью северной, короткой, И за нею зори — словно кровь, Подошла неслышною походкой, Посмотрела на меня любовь…
Перед ночью северной, короткой, И за нею зори — словно кровь, Подошла неслышною походкой, Посмотрела на меня любовь…
Издавна люди уважали Одно старинное звено, На их написано скрижали: Любовь и Жизнь — одно.
Для чего мы не означим Наших дум горячей дрожью, Наполняем воздух плачем, Снами, смешанными с ложью.
Я песни слагаю во славу твою Затем, что тебя я безумно люблю, Затем, что меня ты не любишь. Я вечно страдаю и вечно грущу,
Сердце билось, смертно тоскуя, Целый день я бродил в тоске И мне снилось ночью: плыву я По какой-то большой реке.
И как в раю магометанском Сонм гурий в розах и шелку, Так вы лейб-гвардии в уланском Ее Величества полку.
Манлий сброшен. Право Рима, Власть всё та же, что была, И как прежде недвижима Нерушимая скала.
Манлий сброшен. Слава Рима, Власть всё та же, что была, И навеки нерушима, Как Тарпейская скала.
Валентин говорит о сестре в кабаке, Выхваляет её ум и лицо, А у Маргариты на левой руке Появилось дорогое кольцо.
Ты, жаворонок в горней высоте, Служи отныне, стих мой легкокрылый, Её неяркой, но издавна милой Такой средневековой красоте;
С. Ауслендеру Весенний лес певуч и светел, Черны и радостны поля.
В глухих коридорах и в залах пустынных Сегодня собрались веселые маски, Сегодня в увитых цветами гостиных Прошли ураганом безумные пляски.
В красном фраке с галунами, Надушённый, встал маэстро, Он рассыпал перед нами Звуки лёгкие оркестра.
Приехал Коля. Тотчас слухи, Во всех вселившие испуг: По дому ночью ходят духи И слышен непонятный стук.
За покинутым, бедным жилищем, Где чернеют остатки забора, Старый ворон с оборванным нищим О восторгах вели разговоры.
I Сквозь голубую темноту Неслышно от куста к кусту
Глава первая Меж острых кактусов и пальм, По перепутанным тропам
Над сим Гильгамешем трудились Три мастера, равных друг другу, Был первым Син-Лики-Унинни, Вторым был Владимир Шилейко,
Мне надо мучиться и мучить, Твердя безумное: «люблю», О миг, страшися мне наскучить, Я царь твой, я тебя убью!
Мне снилось: мы умерли оба, Лежим с успокоенным взглядом, Два белые, белые гроба Поставлены рядом.
Много в жизни моей я трудов испытал, Много вынес и тяжких мучений, Но меня от отчаянья часто спасал Благодатный, таинственный гений.
Много есть людей, что, полюбив, Мудрые, дома себе возводят, Возле их благословенных нив. Дети резвые за стадом бродят.
Много есть людей, что, полюбив, Мудрые, дома себе возводят, Возле их благословенных нив. Дети резвые за стадом бродят.
Моё прекрасное убежище — Мир звуков, линий и цветов, Куда не входит ветер режущий Из недостроенных миров.
Старый бродяга в Аддис-Абебе, Покоривший многие племена, Прислал ко мне черного копьеносца С приветом, составленным из моих стихов.
Мой альбом, где страсть сквозит без меры В каждой мной отточенной строфе, Дивным покровительством Венеры Спасся он от ауто-да-фэ.
Мой прадед был ранен под Аустерлицем И замертво в лес унесён денщиком, Чтоб долгие, долгие годы томиться В унылом и бедном поместье своем.
Еще не наступил рассвет, Ни ночи нет, ни утра нет, Ворона под моим окном Спросонья шевелит крылом,
Солнце свирепое, солнце грозящее, Бога, в пространствах идущего, Лицо сумасшедшее,
Я помню древнюю молитву мастеров: Храни нас, Господи, от тех учеников, Которые хотят, чтоб наш убогий гений
I Младой францисканец безмолвно сидит, Объятый бесовским волненьем.
Мореплаватель Павзаний С берегов далёких Нила В Рим привёз и шкуры ланей, И египетские ткани,
Моя душа осаждена Безумно странными грехами, Она — как древняя жена Перед своими женихами.
Моя мечта летит к далёкому Парижу, К тебе, к тебе одной. Мне очень холодно. Я, верно, не увижу Подснежников весной.
В чащах, в болотах огромных У оловянной реки, В срубах мохнатых и темных Странные есть мужики.
Музы, рыдать перестаньте, Грусть вашу в песнях излейте, Спойте мне песню о Данте Или сыграйте на флейте.
На безумном аэроплане В звёздных дебрях, на трудных кручах И в серебряном урагане Станешь новой звездой падучей.
На веснушки на коротеньком носу, И на рыжеватую косу, И на черный бант, что словно стрекоза, И на ваши лунно-звездные глаза
На вечере Верхарена Со мной произошла перемена, И, забыв мой ужас детский (перед Вами), Я решил учиться по-немецки.
На горах розовеют снега, Я грущу с каждым мигом сильней, Для кого я сбирал жемчуга В зеленеющей бездне морей?!
На далекой звезде Венере Солнце пламенней и золотистей, На Венере, ах, на Венере У деревьев синие листья.
После долгих сонных дней Солнце и письмо любовное, После стольких дней-теней Снова время баснословное.
На Дуксе ли, на Бенце ль я, — Верхом на какаду, На вечер в доме Вен(т)целя Всегда я попаду.
На камине свеча догорала, мигая, Отвечая дрожаньем случайному звуку. Он, согнувшись, сидел на полу, размышляя, Долго ль можно терпеть нестерпимую муку.
Вот троица странная наша: — Я, жертва своих же затей, На лебедь похожая Маша, И Оля, лисица степей.
На льдах тоскующего полюса, Где небосклон туманом стёрт, Я без движенья и без голоса, Окровавленный, распростёрт.
Закат. Как змеи, волны гнутся, Уже без гневных гребешков, Но не бегут они коснуться Непобедимых берегов.
Кричит победно морская птица Над вольной зыбью волны фиорда, К каким пределам она стремится? О чем ликует она так гордо?
Над этим островом какие выси, Какой туман! И Апокалипсис был здесь написан, И умер Пан.
Измучен огненной жарой, Я лёг за камнем на горе, И солнце плыло надо мной, И небо стало в серебре.
Влюблённый принц Диего задремал, И выронил чеканенный бокал, И голову склонил меж блюд на стол, И расстегнул малиновый камзол.
О, да, мы из расы Завоевателей древних, Взносивших над Северным морем Широкий крашеный парус
На сердце песни, на сердце слёзы, Душа страданьями полна. В уме мечтания, пустые грёзы И мрак отчаянья без дна.
На ступенях балкона Я вечером сяду, Про век Наполеона Слагая балладу.
Над морем встал ночной туман, Но сквозь туман ещё светлее Горит луна — большой тюльпан Заоблачной оранжереи.
От «Романтических цветов» И до «Колчана» я всё тот же, Как Рим от хижин до шатров, До белых портиков и лоджий.
Микель Анджело, великий скульптор, Чистые линии лба изваял. Светлый, ласкающий, пламенный взор Сам Рафаэль, восторгаясь, писал.
Милый мальчик, томный, томный, Помни — Хлои больше нет. Хлоя сделалась нескромной, Ею славится балет.
У нас пока единый храм, Мы братья в православной вере, Хоть я лишь подошёл к дверям, Вы ж, уходя, стучитесь в двери.
Как путник, препоясав чресла, Идёт к неведомой стране, Так ты, усевшись глубже в кресло, Поправишь на носу пенсне.
Нас было пять… мы были капитаны, Водители безумных кораблей, И мы переплывали океаны, Позор для Бога, ужас для людей.
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня, Мы четвёртый день наступаем, Мы не ели четыре дня.
В этом альбоме писать надо длинные, длинные строки, как нити. Много в них можно дурного сказать, может быть, и хорошего много. Что хорошо или дурно в этом мире роскошных и ярких событий! Будьте пра
Наш хозяин щурится, как крыса. Поздно. Скучно. Каждый зол и пьян. Сыплет пепел рыжая Алиса В до краев наполненный стакан.
Не Царское Село — к несчастью, А Детское Село — ей-ей! Что ж лучше: быть царей под властью Иль быть забавой злых детей?
Как эмаль, сверкает море, И багряные закаты На готическом соборе, Словно гарпии, крылаты;
Жрец решил. Народ, согласный С ним, зарезал мать мою: Лев пустынный, бог прекрасный, Ждёт меня в степном раю.
По утрам просыпаются птицы, Выбегают в поле газели, И выходит из шатра европеец, Размахивая длинным бичом.
Нежданно пал на наши рощи иней, Он не сходил так много-много дней, И полз туман, и делались тесней От сорных трав просветы пальм и пиний.
Нежно-небывалая отрада Прикоснулась к моему плечу, И теперь мне ничего не надо, Ни тебя, ни счастья не хочу.
Замирает дыханье, и ярче становятся взоры Перед странно-волнующим ликом твоим, Неизвестность, Как у путника, дерзко вступившего в дикие горы И смущённого видеть ещё неоткрытую местность.
Некто некогда нечто негде узрел…
Над высокою горою Поднимались башни замка, Окружённого рекою, Как причудливою рамкой.
Неслышный, мелкий падал дождь, Вдали чернели купы рощ, Я шёл один средь трав высоких, Я шёл и плакал тяжело
Нет тебя тревожней и капризней, Но тебе я предался давно От того, что много, много жизней Ты умеешь волей слить в одно.
Нет, к Лете не иди, не выжимай Из чёрных трав убийственные вина, Чела бледнеющего не венчай Пурпурным виноградом Прозерпины.
Нет, ничего не изменилось В природе бедной и простой, Все только дивно озарилось Невыразимой красотой.
Ни наслаждаясь, ни скучая Когда бы ни было потом, Я не забуду «Чи-Чун-Чау» Очаровательный содом.
Я на карте моей под ненужною сеткой Сочиненных для скуки долгот и широт, Замечаю, как что-то чернеющей веткой, Виноградной оброненной веткой ползет.
Низкорослый, большелобый, Эстетический пробор, Но в глазах ни тени злобы, Хоть он критик с неких пор.
Никогда не сделаю я так: Исповедать всем мои привычки. Как! Носить клеймо позорной клички — О самом себе слагатель врак.
Но в мире есть иные области, Луной мучительной томимы. Для высшей силы, высшей доблести Они навек недостижимы.
На путях зелёных и земных Горько счастлив тёмной я судьбою. А стихи? Ведь ты мне шепчешь их, Тайно наклоняясь надо мною.
С. Л. Вот голос томительно звонок — Зовёт меня голос войны, —
Я ничего не понимаю, горы: Ваш гимн поет кощунство иль псалом И вы, смотрясь в холодные озера, Молитвой заняты иль колдовством?
Видишь, мчатся обезьяны С диким криком на лианы, Что свисают низко, низко, Слышишь шорох многих ног?
Пролетала золотая ночь И на миг замедлила в пути, Мне, как другу, захотев помочь, Ваши письма думала найти —
Скоро полночь, свеча догорела. О, заснуть бы, заснуть поскорей, Но смиряйся, проклятое тело, Перед волей мужскою моей.
Никому мечты не поверяйте, Ах, её не скажешь, не сгубя! Что вы знаете, то знайте Для себя.
О тебе, о тебе, о тебе, Ничего, ничего обо мне! В человеческой, темной судьбе Ты — крылатый призыв к вышине.
О, если я весь мир постиг, О, если движу я горами, И тайны все под небесами Познал, измерил и постиг,
И. Одоевцевой О, сила женского кокетства! В моих руках оно само,
Я молчу — во взорах видно горе, Говорю — слова мои так злы! Ах! когда ж я вновь увижу море, Синие и пенные валы,
«О дева Роза, я в оковах», Я двадцать тысяч задолжал, О сладость леденцов медовых, Продуктов, что творит Шапшал.
Об Адонисе с лунной красотой, О Гиацинте тонком, о Нарциссе, И о Данае, туче золотой, Ещё грустят Аттические выси.
Об озёрах, о павлинах белых, О закатно-лунных вечерах, Вы мне говорили, о несмелых И пророческих своих мечтах.
С протянутыми руками, С душой, где звёзды зажглись, Идут святыми путями Избранники духов ввысь.
Я пойду по гулким шпалам, Думать и следить В небе жёлтом, в небе алом Рельс бегущих нить.
Я не знаю, что живо, что нет, Я не ведаю грани ни в чём… Жив играющий молнией гром — Живы гроздья планет…
Огромный мир открыт и манит, Бьёт конь копытом, я готов, Я знаю, сердце не устанет Следить за бегом облаков.
Опять волчица на столбе Рычит в огне багряных светов… Судьба Италии — в судьбе Её торжественных поэтов.
Луна плывёт, как круглый щит Давно убитого героя, А сердце ноет и стучит, Уныло чуя роковое.
Одиноко-незрячее солнце смотрело на страны, Где безумье и ужас от века застыли на всём, Где гора в отдаленьи казалась взъерошенным псом, Где клокочущей чёрною медью дышали вулканы.
Я спал, и смыла пена белая Меня с родного корабля, И в чёрных водах, помертвелая, Открылась мне моя земля.
Ещё один старинный долг, Мой рок, ещё один священный! Я не убийца, я не волк, Я чести сторож неизменный.
В узких вазах томленье умирающих лилий. Запад был меднокрасный. Вечер был голубой. О Леконте де Лиле мы с тобой говорили, О холодном поэте мы грустили с тобой.
Однообразные мелькают Всё с той же болью дни мои, Как будто розы опадают И умирают соловьи.
Я счастье разбил с торжеством святотатца, И нет ни тоски, ни укора, Но каждою ночью так ясно мне снятся Большие, ночные озёра.
На таинственном озере Чад Посреди вековых баобабов Вырезные фелуки стремят На заре величавых арабов.
Эльга, Эльга! — звучало над полями, Где ломали друг другу крестцы С голубыми, свирепыми глазами И жилистыми руками молодцы.
Мне на Ваших картинах ярких Так таинственно слышна Царскосельских столетних парков Убаюкивающая тишина.
Он воздвигнул свой храм на горе, Снеговой, многобашенный храм, Чтоб молиться он мог на заре Переменным, небесным огням.
Он поклялся в строгом храме Перед статуей Мадонны, Что он будет верен даме, Той, чьи взоры непреклонны.
Я знаю женщину: молчанье, Усталость горькая от слов, Живет в таинственном мерцанье Ее расширенных зрачков.
Она говорила: «Любимый, любимый, Ты болен мечтою, ты хочешь и ждёшь, Но память о прошлом, как ратник незримый, Взнесла над тобой угрожающий нож.
Они спустились до реки Смотреть на зарево заката, Но серебрились их виски И сердце не было крылато.
Собиратели кувшинок, Мы отправились опять Поблуждать среди тропинок, Над рекою помечтать.
Орёл летел всё выше и вперёд К Престолу Сил сквозь звёздные преддверья, И был прекрасен царственный полёт, И лоснились коричневые перья.
Следом за Синдбадом-Мореходом В чуждых странах я сбирал червонцы И блуждал по незнакомым водам, Где, дробясь, пылали блики солнца.
Кончено! Дверь распахнулась перед ним, заключённым. Руки не чувствуют холода цепи тяжёлой; Грустно расстаться ему с пауком приручённым, С хилым тюремным цветком, пичиолой.
Осенней неги поцелуй Горел в лесах звездою алой И песнь прозрачно-звонких струй Казалась тихой и усталой.
По узкой тропинке Я шел, упоенный мечтою своей, И в каждой былинке Горело сияние чьих-то очей.
Оранжево-красное небо… Порывистый ветер качает Кровавую гроздь рябины. Догоняю бежавшую лошадь
Я тело в кресло уроню, Я свет руками заслоню И буду плакать долго, долго, Припоминая вечера,
Ромул и Рем взошли на гору, Холм перед ними был дик и нем. Ромул сказал: «Здесь будет город». «Город, как солнце» — ответил Рем.
По небу бродили свинцовые, тяжкие тучи, Меж них багровела луна, как смертельная рана. Зелёного Эрина воин, Кухулин могучий Упал под мечом короля океана, Сварана.
Вы, что поплывёте К Острову Любви, Я для вас в заботе, Вам стихи мои.
От всех заклятий Трисмегиста — Орфеевых алмазных слов Для твари, чистой и нечистой, Для звёзд и адовых столбов
Чуковский, ты не прав, обрушась на поленья, Обломки божества — дрова, Когда-то деревам, близки им вдохновенья, Тепла и пламени слова.
«…Омочу бебрян рукав в Каяле реце, утру князю кровавые его раны на жестоцем теле». Плачь Ярославны
Отвечай мне, картонажный мастер, Что ты думал, делая альбом Для стихов о самой нежной страсти Толщиною в настоящий том?
Царица — иль, может быть, только печальный ребёнок, — Она наклонялась над сонно-вздыхающим морем, И стан её стройный и гибкий казался так тонок, Он тайно стремился навстречу серебряным зорям.
Песнь первая Свежим ветром снова сердце пьяно, Тайный голос шепчет: «всё покинь!» —
Песнь четвёртая Мы взошли по горному карнизу Так высоко за гнездом орла;
Зимнее стало, как сон, Вот, отступает всё дале, Летний же начат сезон Олиным salto-mortale.
«Ты совсем, ты совсем снеговая, Как ты странно и страшно бледна! Почему ты дрожишь, подавая Мне стакан золотого вина?»
Сердце радостно, сердце крылато. В лёгкой, маленькой лодке моей Я скитаюсь по воле зыбей От восхода весь день до заката
1 Я часто думаю о старости своей, О мудрости и о покое.
Христос сказал: «Убогие блаженны, Завиден рок слепцов, калек и нищих, Я их возьму в надзвёздные селенья, Я сделаю их рыцарями неба
Так вот платаны, пальмы, тёмный грот, Которые я так любил когда-то. Да и теперь люблю… Но место дам Рукам, вперёд протянутым как ветви,
Нет, я не в том тебе завидую С такой мучительной обидою, Что уезжаешь ты и вскоре На Средиземном будешь море.
Князь вынул бич и кинул клич — Грозу охотничьих добыч, И белый конь, душа погонь,
Очарованием не назови Слепую музыку моей любви С тенями вечера плывут слова.
Очарованием не назови Слепую музыку моей любви. С тенями вечера плывут слова…
Да, этот храм и дивен, и печален, Он — искушенье, радость и гроза, Горят в окошечках исповедален Желаньем истомлённые глаза.
Ахмет-Оглы берёт свою клюку И покидает город многолюдный. Вот он идёт по рыхлому песку, Его движенья медленны и трудны.
К таким нежданным и певучим бредням Зовя с собой умы людей, Был Иннокентий Анненский последним Из царскосельских лебедей.
Только змеи сбрасывают кожи, Чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи, Мы меняем души, не тела.
Как я скажу, что я тебя буду помнить всегда, Ах, я и в память боюсь, как во многое верить! Буйной толпой набегут и умчатся года, Столько печали я встречу, что радость ли мерить?
Какая смертная тоска Нам приходить и ждать напрасно. А если я попал в Чека? Вы знаете, что я не красный!
Восток и нежный и блестящий В себе открыла Гончарова, Величье жизни настоящей У Ларионова сурово.
Первый гам и вой локомобилей… Дверь в вигвам мы войлоком обили.
Его издавна любят музы, Он юный, светлый, он герой, Он поднял голову Медузы Стальной, стремительной рукой.
Когда я кончу наконец Игру в cache-cache со смертью хмурой, То сделает меня Творец Персидскою миниатюрой.
Уронила девушка перстень В колодец, в колодец ночной, Простирает легкие персты К холодной воде ключевой.
На руке моей перчатка, И её я не сниму, Под перчаткою загадка, О которой вспомнить сладко
Ты одна благоухаешь, Ты одна; Ты проходишь и сияешь, Как луна.
Юные, светлые братья Силы, восторга, мечты, Вам раскрываю объятья, Сын голубой высоты.
Мой замок стоит на утесе крутом В далеких, туманных горах, Его я воздвигнул во мраке ночном, С проклятьем на бледных устах.
Там, где похоронен старый маг, Где зияет в мраморе пещера, Мы услышим робкий, тайный шаг, Мы с тобой увидим Люцифера.
Солнце жжёт высокие стены, Крыши, площади и базары. О, янтарный мрамор Сиены И молочно-белый Каррары!
По стенам опустевшего дома Пробегают холодные тени, И рыдают бессильные гномы В тишине своих новых владений.
Под рукой уверенной поэта Струны трепетали в лёгком звоне, Струны золотые, как браслеты Сумрачной царицы беззаконий.
Из-за слов твоих, как соловьи, Из-за слов твоих, как жемчуга, Звери дикие — слова мои, Шерсть на них, клыки у них, рога.
В твоём гербе — невинность лилий, В моём — багряные цветы. И близок бой, рога завыли, Сверкнули золотом щиты.
Вероятно, в жизни предыдущей Я зарезал и отца и мать, Если в этой — Боже Присносущий! — Так жестоко осуждён страдать.
Только усталый достоин молиться богам, Только влюблённый — ступать по весенним лугам! На небе звёзды, и тихая грусть на земле,
Полковнику Мелавенцу Каждый дал по яйцу. Полковник Мелавенец Съел много яец.
От кормы, изукрашенной красным, Дорогие плывут ароматы В трюм, где скрылись в волненьи опасном С угрожающим видом пираты.
Понять весь мир какой-то странный сложным, Огромною игрушкой сатаны, Ещё не сделанным, где сплетены Тьма с яркостью и ложное с неложным.
Я — попугай с Антильских островов, Но я живу в квадратной келье мага. Вокруг — реторты, глобусы, бумага, И кашель старика, и бой часов.
Лишь чёрный бархат, на котором Забыт сияющий алмаз, Сумею я сравнить со взором Её почти поющих глаз.
Его глаза — подземные озёра, Покинутые царские чертоги. Отмечен знаком высшего позора, Он никогда не говорит о Боге.
Люблю я чудный горный вид, Остроконечные вершины, Где каждый лишний шаг грозит Несвоевременной кончиной.
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю?
Я уйду, убегу от тоски, Я назад ни за что не взгляну, Но сжимая руками виски, Я лицом упаду в тишину.
После стольких лет Я пришёл назад, Но изгнанник я, И за мной следят.
Он не солгал нам, дух печально-строгий, Принявший имя утренней звезды, Когда сказал: «Не бойтесь вышней мзды, Вкусите плод и будете, как боги».
Тебе, четырехстопный ямб Ритмически многообразный, Наш вынужденный дифирамб Блеснет, всех стоп игрой алмазной.
Ушла… Завяли ветки Сирени голубой, И даже чижик в клетке Заплакал надо мной.
Пощади, не довольно ли жалящей боли, Тёмной пытки отчаянья, пытки стыда! Я оставил соблазн роковых своеволий, Усмирённый, покорный, я твой навсегда.
1 Из-за свежих волн океана Красный бык приподнял рога,
1 Сознавая лишь постоянство, Без страданий и без услад
1 Мир когда-то был легок, пресен, Бездыханен и недвижим
На Надеждинской улице Жил один Издатель стихов По прозванию
Я слышал из сада, как женщина пела, Но я, я смотрел на луну. И я никогда о певице не думал,
Поэт ленив, хоть лебединый В его душе не меркнет день, Алмазы, яхонты, рубины Стихов ему рассыпать лень.
Пусть будет стих твой гибок, но упруг, Как тополь зеленеющей долины, Как грудь земли, куда вонзился плуг, Как девушка, не знавшая мужчины.
В муках и пытках рождается слово, Робкое, тихо проходит по жизни, Странник — оно, — из ковша золотого Пьющий остатки на варварской тризне.
И вот вся жизнь! Круженье, пенье, Моря, пустыни, города, Мелькающее отраженье Потерянного навсегда.
Мы покидали Соутгемптон, И море было голубым, Когда же мы пристали к Гавру, То чёрным сделалось оно.
Я говорил: «Ты хочешь, хочешь? Могу я быть тобой любим? Ты счастье странное пророчишь Гортанным голосом своим.
Мне отраднее всего Видеть взор твой светлый, Мне приятнее всего Говорить с тобою.
Уедем, бросим край докучный И каменные города, Где Вам и холодно, и скучно, И даже страшно иногда.
Уедем! Разве вам не надо В тот час, как солнце поднялось, Послушать странные баллады, Рассказы абиссинских роз:
В тёмных покрывалах летней ночи Заблудилась юная принцесса. Плачущей нашёл её рабочий, Что работал в самой чаще леса.
Спокойно маленькое озеро, Как чаша, полная водой. Бамбук совсем похож на хижины, Деревья — словно море крыш.
Так вот и вся она, природа, Которой дух не признает, — Вот луг, где сладкий запах меда Смешался с запахом болот;
Природе женщины подобны, Зверям и птицам — злись не злись, Но я, услышав шаг твой дробный, Душой угадываю рысь.
В очень-очень стареньком дырявом шарабане (На котором после будет вышит гобелен) Ехали две девушки, сокровища мечтаний, Сердце, им ненужное, захватывая в плен.
Мы в аллеях светлых пролетали, Мы летели около воды, Золотые листья опадали В синие и сонные пруды.
Пролетела стрела Голубого Эрота, И любовь умерла, И настала дремота.
Всю ночь говорил я с ночью, Когда ж наконец я лёг, Уж хоры гремели птичьи, Уж был золотым восток.
И ныне есть ещё пророки, Хотя упали алтари, Их очи ясны и глубоки Грядущим пламенем зари.
Ты не могла иль не хотела Мою почувствовать истому, Свое дурманящее тело И сердце бережешь другому.
Ты пожалела, ты простила И даже руку подала мне, Когда в душе, где смерть бродила, И камня не было на камне.
Я не смею больше молиться, Я забыл слова литаний, Надо мной грозящая птица, И глаза у неё — огни.
С. Судейкину Воздух над нами чист и звонок, В житницу вол отвёз зерно,
Соловьи на кипарисах и над озером луна, Камень черный, камень белый, много выпил я вина, Мне сейчас бутылка пела громче сердца моего: Мир лишь луч от лика друга, всё иное тень его!
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг. Могучих волн громаду Взрывали злобно лопасти винта,
М. Л. Лозинскому Я помню ночь, как чёрную наяду, В морях под знаком Южного Креста.
Я служил пять лет у богача, Я стерёг в полях его коней, И за то мне подарил богач Пять быков, приученных к ярму.
Он стоит пред раскаленным горном, Невысокий старый человек. Взгляд спокойный кажется покорным От миганья красноватых век.
Георгию Иванову Когда зелёный луч, последний на закате, Блеснёт и скроется, мы не узнаем где,
Я властительный и чудный Пел печальной бледной деве: «Видишь воздух изумрудный В обольстительном напеве?
Апостол Пётр, бери свои ключи, Достойный рая в дверь его стучит. Коллоквиум с отцами церкви там
Я не светел, я болен любовью, Я сжимаю руками виски И внимаю, как шепчутся с кровью Шелестящие крылья Тоски.
Змей взглянул, и огненные звенья Потянулись, медленно бледнея, Но горели яркие каменья На груди властительного Змея.
В вечерний час горят огни… Мы этот час из всех приметим, Господь, сойди к молящим детям И злые чары отгони!
Не всегда чужда ты и горда, И меня не хочешь не всегда, — Тихо, тихо, нежно, как во сне,
Волчица с пастью кровавой На белом, белом столбе, Тебе, увенчанной славой, По праву привет тебе.
Пальмы, три слона и два жирафа, Страус, носорог и леопард: Дальняя, загадочная Каффа, Я опять, опять твой гость и бард!
Ровно в полночь пришло приказанье Выступать четвертому эскадрону — Прикрывать отход артиллерии. Это было трудное лето,
Памяти М. А. Кузьминой-Караваевой На полях опалённых Родоса Камни стен и в цвету тополя
Месяц встал; ну что ж, охота? Я сказал слуге: «Пора! Нынче ночью у болота Надо выследить бобра».
Цветов и песен благодатный хмель Нам запрещен, как ветхие мечтанья. Лишь девственные наименованья Поэтам разрешаются отсель.
Рощи пальм и заросли алоэ, Серебристо-матовый ручей, Небо, бесконечно-голубое, Небо, золотое от лучей.
Руки помнят о тебе и губы Тоже помнят. Позабыть ли томный шелест юбок В мраке комнат?
На русалке горит ожерелье И рубины греховно-красны, Это странно-печальные сны Мирового, больного похмелья.
Слышу гул и завыванье призывающих рогов, И я снова конквистадор, покоритель городов. Словно раб, я был закован, жил, униженный, в плену,
Как в этом мире дышится легко! Скажите мне, кто жизнью недоволен, Скажите, кто вздыхает глубоко, Я каждого счастливым сделать волен.
Рядами тянутся колонны По белым коридорам сна. Нас путь уводит потаённый И оглушает тишина.
С тобой мы связаны одною цепью, Но я доволен и пою. Я небывалому великолепью Живую душу отдаю.
С тобой я буду до зари, На утро я уйду Искать, где спрятались цари, Лобзавшие звезду.
В полутёмном строгом зале Пели скрипки, вы плясали. Группы бабочек и лилий На шелку зеленоватом,
Сады моей души всегда узорны, В них ветры так свежи и тиховейны, В них золотой песок и мрамор чёрный, Глубокие, прозрачные бассейны.
Улыбнулась и вздохнула, Догадавшись о покое, И последний раз взглянула На ковры и на обои.
В час моего ночного бреда Ты возникаешь пред глазами — Самофракийская Победа С простертыми вперед руками.
Все пустыни друг другу от века родны, Но Аравия, Сирия, Гоби, Это лишь затиханье Сахарской волны, В сатанинской воспрянувшей злобе.
Сегодня ты придешь ко мне, Сегодня я пойму, Зачем так странно при луне Остаться одному.
Сегодня ты придешь ко мне, Сегодня я пойму, Зачем так странно при луне Остаться одному.
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни.
Валентину Кривичу. 1.
Сегодня у берега нашего бросил Свой якорь досель незнакомый корабль, Мы видели отблески пурпурных вёсел, Мы слышали смех и бряцание сабль.
Светлой памяти И. Ф. Анненского Для первых властителей завиден мой жребий, И боги не так горды.
I. Серебром холодной зари Озаряется небосвод,
Нет, не думайте, дорогая, О сплетеньи мышц и костей, О святой работе, о долге… Это сказки для детей.
Я вырван был из жизни тесной, Из жизни скудной и простой, Твоей мучительной, чудесной, Неотвратимой красотой.
Я вырван был из жизни тесной, Из жизни скудной и простой, Твоей мучительной, чудесной, Неотвратимой красотой.
Из букета целого сиреней Мне досталась лишь одна сирень, И всю ночь я думал об Елене, А потом томился целый день.
Тэффи На скале, у самого края, Где река Елизабет, протекая,
«Мы прекрасны и могучи, Молодые короли, Мы парим, как в небе тучи, Над миражами земли.
Ярче золота вспыхнули дни, И бежала Медведица-ночь. Догони её, князь, догони, Зааркань и к седлу приторочь!
Скучали мы От чар размера, Нас стих Гомера, Звал на холмы.
Я — танцовщица с древнего Нила, Мне — плясать на песке раскалённом, О, зачем я тебя полюбила, А тебя не видала влюблённым.
Словно ветер страны счастливой, Носятся жалобы влюблённых. Как колосья созревшей нивы, Клонятся головы непреклонных.
В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города.
Моя любовь к тебе сейчас — слоненок, Родившийся в Берлине, иль Париже И топающий ватными ступнями По комнатам хозяина зверинца.
Слушай веления мудрых, Мыслей пленительный танец. Бойся у дев златокудрых Нежный заметить румянец.
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя Господне, твердь.
Нежной, бледной, в пепельной одежде Ты явилась с ласкою очей. Не такой тебя встречал я прежде В трубном вое, в лязганьи мечей.
Я сегодня опять услышал, Как тяжелый якорь ползёт, И я видел, как в море вышел Пятипалубный пароход.
Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового.
Луна восходит на ночное небо И, светлая, покоится влюблённо. По озеру вечерний ветер бродит,
Солнце бросило для нас И для нашего мученья В яркий час, закатный час, Драгоценные каменья.
Как могли мы прежде жить в покое И не ждать ни радостей, ни бед, Не мечтать об огнезарном бое, О рокочущей трубе побед.
Помню ночь и песчаную помню страну И на небе так низко луну. И я помню, что глаз я не мог отвести
Вот я один в вечерний тихий час, Я буду думать лишь о вас, о вас, Возьмусь за книгу, но прочту: «она»,
Вы сегодня так красивы, Что вы видели во сне? — Берег, ивы При луне.
Застонал я от сна дурного И проснулся, тяжко скорбя; Снилось мне — ты любишь другого, И что он обидел тебя.
От плясок и песен усталый Адам Заснул, неразумный, у Древа Познанья. Над ним ослепительных звёзд трепетанья, Лиловые тени скользят по лугам,
Как конквистадор в панцыре железном, Я вышел в путь и весело иду, То отдыхая в радостном саду, То наклоняясь к пропастям и безднам.
Я, верно, болен: на сердце туман, Мне скучно всё — и люди, и рассказы, Мне снятся королевские алмазы И весь в крови широкий ятаган.
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги.
Прошёл патруль, стуча мечами, Дурной монах прокрался к милой, Над островерхими домами Неведомое опочило.
Жизнь печальна, жизнь пустынна, И не сжалится никто; Те же вазочки в гостиной, Те же рамки и плато.
Вот парк с пустынными опушками Где сонных трав печальна зыбь, Где поздно вечером с лягушками Перекликаться любит выпь.
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор.
Углубясь в неведомые горы, Заблудился старый конквистадор, В дымном небе плавали кондоры, Нависали снежные громады.
Зачем он мне снился, смятенный, нестройный, Рожденный из глуби не наших времен, Тот сон о Стокгольме, такой беспокойный, Такой уж почти и не радостный сон…
Он в четверг мне сделал предложенье, В пятницу ответила я «да». «Навсегда?» — спросил он. «Навсегда», И конечно отказала в воскресенье.
Странник, далеко от родины, И без денег и без друзей, Ты не слышишь сладкой музыки Материнского языка.
Суда стоят, во льдах зажаты, И льды подобны серебру. Обледенелые канаты Поскрипывают на ветру.
Ах, наверно, сегодняшним утром Слишком громко звучат барабаны, Крокодильей обтянуты кожей, Слишком звонко взывают колдуньи
В. И. Иванову Раскроется серебряная книга, Пылающая магия полудней,
Стаи дней и ночей Надо мной колдовали, Но не знаю светлей, Чем в Суэцком Канале,
1. Больные верят в розы майские, И нежны сказки нищеты.
Из красного дерева лодка моя, И флейта моя из яшмы. Водою выводят пятно на шелку,
Долго молили о танце мы вас, но молили напрасно, Вы улыбнулись и отказали бесстрастно. Любит высокое небо и древние звёзды поэт,
Так долго сердце боролось, Слипались усталые веки, Я думал, пропал мой голос, Мой звонкий голос вовеки.
Твоих единственных в подлунном мире губ, Твоих пурпурных, я коснуться смею. О слава тем, кем мир нам люб,
Моим рожденные словом, Гиганты пили вино Всю ночь, и было багровым, И было страшным оно.
Все мы, святые и воры, Из алтаря и острога Все мы — смешные актёры В театре Господа Бога.
Тебе бродить по солнечным лугам, Зелёных трав, смеясь, раздвинуть стены! Так любят льнуть серебряные пены К твоим нагим и маленьким ногам.
Неожиданный и смелый Женский голос в телефоне, — Сколько сладостных гармоний В этом голосе без тела!
Что-то подходит близко, верно, Холод томящий в грудь проник. Каждою ночью в тьме безмерной Я вижу милый, странный лик.
Только глянет сквозь утёсы Королевский старый форт, Как весёлые матросы Поспешат в знакомый порт.
Я жду, исполненный укоров: Но не весёлую жену Для задушевных разговоров О том, что было в старину.
Зелёное, всё в пенистых буграх, Как горсть воды, из океана взятой, Но пригоршней гиганта чуть разжатой, Оно томится в плоских берегах.
Законная жена Есть ещё вино в глубокой чашке, И на блюде ласточкины гнёзда.
Три лестницы, ведущие на небо, Я видел. И восходят по одной Из них взалкавшие вина и хлеба.
Под смутный говор, стройный гам, Сквозь мерное сверканье балов, Так странно видеть по стенам Высоких старых генералов.
Ты помнишь дворец великанов, В бассейне серебряных рыб, Аллеи высоких платанов И башни из каменных глыб?
Сердце — улей, полный сотами, Золотыми, несравненными! Я борюсь с водоворотами И клокочущими пенами.
У ворот Иерусалима Ангел душу ждёт мою, Я же здесь, и, Серафима Павловна, я Вас пою.
Наплывала тень… Догорал камин, Руки на груди, он стоял один, Неподвижный взор устремляя вдаль,
У меня не живут цветы, Красотой их на миг я обманут, Постоят день, другой, и завянут, У меня не живут цветы.
У скалистого ущелья, Одинокий я стоял, Предо мной поток нагорный И клубился, и сверкал.
Толстый, качался он, как в дурмане, Зубы блестели из-под хищных усов, На ярко-красном его доломане Сплетались узлы золотых шнуров.
Я долго шёл по коридорам, Кругом, как враг, таилась тишь. На пришлеца враждебным взором Смотрели статуи из ниш.
Уже подумал о побеге я, Когда читалась нам Норвегия, А ныне пущие страдания; Рассматривается Испания.
… Как мой китайский зонтик красен, Натёрты мелом башмачки. Анна Ахматова.
Мой старый друг, мой верный Дьявол, Пропел мне песенку одну: — Всю ночь моряк в пучине плавал, А на заре пошёл ко дну.
Вероятно, в жизни предыдущей Я зарезал и отца и мать, Если в этой — Боже Присносущий! — Так позорно осуждён страдать.
Неизгладимы, нет, в моей судьбе Твой детский рот и смелый взор девический, Вот почему, мечтая о тебе, Я говорю и думаю ритмически.
Кто лежит в могиле, Слышит дивный звон, Самых белых лилий Чует запах он.
Не медной музыкой фанфар, Не грохотом рогов Я мой приветствовал пожар И сон твоих шагов. —
Среди искусственного озера Поднялся павильон фарфоровый. Тигриною спиною выгнутый, Мост яшмовый к нему ведёт.
Фидлер, мой первый учитель И гроза моих юных дней, Дивно мне! Вы ли хотите Лестных от жертвы речей?
О сердце, ты неблагодарно! Тебе — и розовый миндаль, И горы, вставшие над Арно, И запах трав, и в блесках даль.
В стране, где гиппогриф весёлый льва Крылатого зовёт играть в лазури, Где выпускает ночь из рукава Хрустальных нимф и венценосных фурий;
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь.
О, Франция, ты призрак сна, Ты только образ, вечно милый, Ты только слабая жена Народов грубости и силы.
Хиромант, большой бездельник, Поздно вечером, в Сочельник Мне предсказывал: «Заметь: Будут долгие недели
Вот девушка с газельими глазами Выходит замуж за американца. Зачем Колумб Америку открыл?!
Он идёт путём жемчужным По садам береговым, Люди заняты ненужным, Люди заняты земным.
Твой лоб в кудрях отлива бронзы, Как сталь, глаза твои остры, Тебе задумчивые бонзы В Тибете ставили костры.
Царь, упившийся кипрским вином И украшенный красным кораллом, Говорил и кричал об одном, Потрясая звенящим фиалом.
Цепи башен И могил — Дик и страшен Верхний Нил.
Не четыре! О, нет, не четыре! Две и две, и «мгновенье лови», — Так всегда совершается в мире, В этом мире весёлой любви.
Читатель книг, и я хотел найти Мой тихий рай в покорности сознанья, Я их любил, те странные пути, Где нет надежд и нет воспоминанья.
Что я прочёл? Вам скучно, Лери, И под столом лежит Сократ, Томитесь Вы по древней вере? — Какой отличный маскарад!
Страна живительной прохлады Лесов и гор гудящих, где Всклокоченные водопады Ревут, как будто быть беде;
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться.
Как странно — ровно десять лет прошло С тех пор, как я увидел Эзбекие, Большой каирский сад, луною полной Торжественно в тот вечер освещенный.
Я поставил палатку на каменном склоне Абиссинских, сбегающих к западу, гор И беспечно смотрел, как пылают закаты Над зеленою крышей далеких лесов.
Это было не раз, это будет не раз В нашей битве глухой и упорной: Как всегда, от меня ты теперь отреклась, Завтра, знаю, вернёшься покорной.
Этот город воды, колонад и мостов, Верно, снился тому, кто сжимая виски, Упоительный опиум странных стихов, Задыхаясь, вдыхал после ночи тоски.
За то, что я теперь спокойный, И умерла моя свобода, — О самой светлой, о самой стройной Со мной беседует природа.
Какой мудрейшею из мудрых пифий Поведан будет нам нелицемерный Рассказ об иудеянке Юдифи, О вавилонянине Олоферне?
Я в лес бежал из городов, В пустыню от людей бежал… Теперь молиться я готов, Рыдать, как прежде не рыдал.
Я вежлив с жизнью современною, Но между нами есть преграда, Все, что смешит её, надменную, Моя единая отрада.
Сергею Маковскому Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец; Создав, навсегда уступил меня року Создатель;
Я вечернею порою над заснувшею рекою, Полон дум необъяснимых, всеми кинутый, брожу. Точно дух ночной, блуждаю, встречи радостной не знаю, Одиночества дрожу.
Я всю жизнь отдаю для великой борьбы, Для борьбы против мрака, насилья и тьмы. Но увы! Окружают меня лишь рабы, Недоступные светлым идеям умы.
Я до сих пор не позабыл Цветов в задумчивом раю, Песнь ангелов и блеск их крыл, Её, избранницу мою.
Я зажег на горах красный факел войны. Разгораяся лижут лазурность огни. Неужели опять для меня суждены Эти звонкие, ясно-кристальные дни?
Да, я знаю, я вам не пара, Я пришел из иной страны, И мне нравится не гитара, А дикарский напев зурны.
Я конквистадор в панцыре железном, Я весело преследую звезду, Я прохожу по пропастям и безднам И отдыхаю в радостном саду.
Я не буду тебя проклинать, Я печален печалью разлуки, Но хочу и теперь целовать Я твои уводящие руки.
Я не знаю этой жизни — ах, она сложней Утром синих, на закате голубых теней.
Я не прожил, я протомился Половину жизни земной, И, Господь, вот Ты мне явился Невозможной такой мечтой.
Я откинул докучную маску, Мне чего-то забытого жаль… Я припомнил старинную сказку Про священную чашу Грааль.
Я рад, что он уходит, чад угарный, Мне двадцать лет тому назад сознанье Застлавший, как туман кровавый очи Схватившемуся в ярости за нож;
Я сам над собой насмеялся И сам я себя обманул, Когда мог подумать, что в мире Есть что-нибудь кроме тебя.
Я, что мог быть лучшей из поэм, Звонкой скрипкой или розой белою, В этом мире сделался ничем, Вот живу и ничего не делаю.
Странный сон увидел я сегодня: Снилось мне, что я сверкал на небе, Но что жизнь, чудовищная сводня, Выкинула мне недобрый жребий.
Мы не ведаем распрей народов, повелительных ссор государей, Я родился слагателем сказок, Вы — плясуньей, певицей, актрисой. И в блистательном громе оркестра, в электрическом светлом пожаре Я любил
Интерактивная диаграмма отображает произведения поэта на его возрастной шкале. Стихотворения без даты здесь не представлены.
Эта диаграмма отображает связь между автором и используемыми тегами.
Николай Гумилёв. Все произведения автора доступны для чтения онлайн. Страница регулярно дополняется новыми материалами.