Poetry Land

В чертог Зимы со знаком Козерога Вступило Солнце. Выпит летний мёд. Полёт саней. Вся бархатна дорога. Теченье рек замкнулось в звонкий лёд.

Кора дерев, охваченная стужей, Как дверь тюрьмы, туга и заперта. Дом занесён. В нём долог час досужий. В узорах окон звёздный знак креста.

В трубе — орган. В нём ветром нелюдимым Размерно сложен сумрачный хорал. Дух солнечный восходит синим дымом, Костёр стодневный жарко запылал.

В берёзе белой сумрачная сила Запряталась, чтоб нас зимой согреть. И пламя в печке пляшет цветокрыло, Текучую переливая медь.

Я мечтою ловил уходящие тени, Уходящие тени погасавшего дня, Я на башню всходил, и дрожали ступени, И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шёл, тем ясней рисовались, Тем ясней рисовались очертанья вдали, И какие-то звуки вдали раздавались, Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Чем я выше всходил, тем светлее сверкали, Тем светлее сверкали выси дремлющих гор, И сияньем прощальным как будто ласкали, Словно нежно ласкали отуманенный взор.

И внизу подо мною уж ночь наступила, Уже ночь наступила для уснувшей земли, Для меня же блистало дневное светило, Огневое светило догорало вдали.

Я узнал, как ловить уходящие тени, Уходящие тени потускневшего дня, И всё выше я шёл, и дрожали ступени, И дрожали ступени под ногой у меня.

Как ясен Август, нежный и спокойный, Сознавший мимолётность красоты. Позолотив древесные листы, Он чувства заключил в порядок стройный.

В нём кажется ошибкой полдень знойный, С ним больше сродны грустные мечты, Прохлада, прелесть тихой простоты И отдыха от жизни беспокойной.

В последний раз, пред остриём серпа, Красуются колосья наливные, Взамен цветов везде плоды земные.

Отраден вид тяжёлого снопа, А в небе журавлей летит толпа, И криком шлёт «прости» в места родные.

Внемля ветру, тополь гнется, с неба дождь осенний льется, Надо мною раздается мерный стук часов стенных; Мне никто не улыбнется, и тревожно сердце бьется, И из уст невольно рвется монотонный грустный стих; И как тихий дальний топот, за окном я слышу ропот, Непонятный странный шепот — шепот капель дождевых.

Отчего так ветру скучно? Плачет, ноет он докучно,— И в ответ ему стозвучно капли бьются и бегут; Я внемлю, мне так же скучно, грусть со мною неразлучна, Равномерно, однозвучно рифмы стройные текут; В эту пору непогоды, под унылый плач Природы, Дни, мгновенья, точно годы — годы медленно идут.

СОНЕТ

Когда Луна сверкнёт во мгле ночной Своим серпом, блистательным и нежным, Моя душа стремится в мир иной, Пленяясь всем далёким, всем безбрежным.

К лесам, к горам, к вершинам белоснежным Я мчусь в мечтах, как будто дух больной, Я бодрствую над миром безмятежным, И сладко плачу, и дышу — Луной.

Впиваю это бледное сиянье, Как эльф, качаюсь в сетке из лучей, Я слушаю, как говорит молчанье.

Людей родных мне далеко страданье, Чужда мне вся Земля с борьбой своей, Я — облачко, я — ветерка дыханье.

О, женщина, дитя, привыкшее играть И взором нежных глаз, и лаской поцелуя, Я должен бы тебя всем сердцем презирать, А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя! Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю, Живу одной тобой в моих терзаньях страстных, Для прихоти твоей я душу погублю, Всё, всё возьми себе — за взгляд очей прекрасных, За слово лживое, что истины нежней, За сладкую тоску восторженных мучений! Ты, море странных снов, и звуков, и огней! Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!

(Князю А. И. Урусову)

Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн. Близко буря. В берег бьётся Чуждый чарам чёрный чёлн.

Чуждый чистым чарам счастья, Чёлн томленья, чёлн тревог, Бросил берег, бьётся с бурей, Ищет светлых снов чертог.

Мчится взморьем, мчится морем, Отдаваясь воле волн. Месяц матовый взирает, Месяц горькой грусти полн.

Умер вечер. Ночь чернеет. Ропщет море. Мрак растёт. Чёлн томленья тьмой охвачен. Буря воет в бездне вод.

Князю А. И. Урусову.

Вечер. Взморье. Вздохи ветра. Величавый возглас волн. Близко буря. В берег бьётся Чуждый чарам чёрный чёлн.

Чуждый чистым чарам счастья, Чёлн томленья, чёлн тревог, Бросил берег, бьётся с бурей, Ищет светлых снов чертог.

Мчится взморьем, мчится морем, Отдаваясь воле волн. Месяц матовый взирает, Месяц горькой грусти полн.

Умер вечер. Ночь чернеет. Ропщет море. Мрак растёт. Чёлн томленья тьмой охвачен. Буря воет в бездне вод.

Я жить не могу настоящим, Я люблю беспокойные сны, ‎Под солнечным блеском палящим, И под влажным мерцаньем Луны. Я жить не хочу настоящим, Я внимаю намёкам струны, ‎Цветам и деревьям шумящим, И легендам приморской волны.

‎ Желаньем томясь несказанным, Я в неясном грядущем живу, ‎ Вздыхаю в рассвете туманном, И с вечернею тучкой плыву. ‎И часто в восторге нежданном Поцелуем тревожу листву. Я в бегстве живу неустанном, В ненасытной тревоге живу.

Я вольный ветер, я вечно вею, Волную волны, ласкаю ивы, В ветвях вздыхаю, вздохнув, немею, Лелею травы, лелею нивы.

Весною светлой, как вестник мая, Целую ландыш, в мечту влюблённый, И внемлет ветру Лазурь немая, — Я вею, млею, воздушный, сонный.

В любви неверный, расту циклоном, Взметаю тучи, взрываю Море, Промчусь в равнинах протяжным стоном, И гром проснётся в немом просторе.

Но снова лёгкий, всегда счастливый, Нежней, чем фея ласкает фею, Я льну к деревьям, дышу над нивой, И, вечно вольный, забвеньем вею.

Над пустыней ночною морей альбатрос одинокий, Разрезая ударами крыльев солёный туман, Любовался, как царством своим, этой бездной широкой, И, едва колыхаясь, качался под ним Океан.

И порой омрачаясь, далёко, на небе холодном, Одиноко плыла, одиноко горела Луна. О, блаженство быть сильным и гордым и вечно свободным! Одиночество! Мир тебе! Море, покой, тишина!

Я буду ждать тебя мучительно, Я буду ждать тебя года, Ты манишь сладко-исключительно, Ты обещаешь навсегда.

Ты вся — безмолвие несчастия, Случайный свет во мгле земной, Неизъяснённость сладострастия, Ещё не познанного мной.

Своей усмешкой вечно-кроткою, Лицом всегда склонённым ниц, Своей неровною походкою Крылатых, но не ходких птиц,

Ты будишь чувства тайно-спящие, — И знаю, не затмит слеза Твои куда-то прочь глядящие, Твои неверные глаза.

Не знаю, хочешь ли ты радости, Уста к устам, прильнуть ко мне, Но я не знаю высшей сладости, Как быть с тобой наедине.

Не знаю, смерть ли ты нежданная, Иль нерождённая звезда, Но буду ждать тебя, желанная, Я буду ждать тебя всегда.

Hier stehe ich inmitten des Brandes der Brandung. ‎Nietzsche.

Я стою на прибрежьи, в пожаре прибоя, И волна, проблистав белизной в вышине, Точно конь, распалённый от бега и боя, В напряженьи предсмертном домчалась к мне.

И за нею другие, как белые кони, Разметав свои гривы, несутся, бегут, Замирают от ужаса дикой погони, И себя торопливостью жадною жгут.

Опрокинулись, вспыхнули, вправо и влево, — И, пред смертью вздохнув и блеснувши полней, На песке умирают в дрожании гнева Языки обессиленных белых огней.

Будем как Солнце! Забудем о том, Кто нас ведёт по пути золотому, Будем лишь помнить, что вечно к иному, К новому, к сильному, к доброму, к злому, Ярко стремимся мы в сне золотом. Будем молиться всегда неземному, В нашем хотеньи земном!

Будем, как Солнце всегда молодое, Нежно ласкать огневые цветы, Воздух прозрачный и всё золотое. Сча́стлив ты? Будь же счастливее вдвое, Будь воплощеньем внезапной мечты! Только не медлить в недвижном покое, Дальше, ещё, до заветной черты, Дальше, нас манит число роковое В Вечность, где новые вспыхнут цветы. Будем как Солнце, оно — молодое. В этом завет Красоты!

Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце И синий кругозор. Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце И выси гор.

Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Море И пышный цвет долин. Я заключил миры в едином взоре, Я властелин.

Я победил холодное забвенье, Создав мечту мою. Я каждый миг исполнен откровенья, Всегда пою.

Мою мечту страданья пробудили, Но я любим за то. Кто равен мне в моей певучей силе? Никто, никто.

Я в этот мир пришёл, чтоб видеть Солнце, А если день погас, Я буду петь... Я буду петь о Солнце В предсмертный час!

Я ненавижу человечество, Я от него бегу спеша. Моё единое отечество — Моя пустынная душа.

С людьми скучаю до чрезмерности, Одно и то же вижу в них, Желаю случая, неверности, Влюблён в движение и в стих.

О, как люблю, люблю случайности, Внезапно взятый поцелуй, И весь восторг — до сладкой крайности, И стих, в котором пенье струй.

Тот, кто хочет, чтобы тени, ускользая, пропадали, Кто не хочет повторений, и бесцельностей печали, Должен властною рукою бесполезность бросить прочь, Должен сбросить то, что давит, должен сам себе помочь.

Мир — бездонность, ты — бездонность, в этом свойстве вы едины, Только глянь орлиным оком, — ты достигнешь до вершины. Мир есть пропасть, ты есть пропасть, в этом свойстве вы сошлись, Только вздумай подчиниться, — упадёшь глубоко вниз.

О, глубоко видит око! О, высоко ходят тучи! Выше туч и глубже взоров свет сознания могучий. Лишь пойми, скажи — и будет. Захоти сейчас, сейчас, — Будешь светлым, будешь сильным, будешь утром, в первый раз!

Щебетанье воробьёв, ‎Тонкий свист синиц. За громадой облаков ‎Больше нет зарниц.

Громы умерли на дне ‎Голубых небес. Весь в пурпуровом огне ‎Золотистый лес.

Ветер быстрый пробежал, ‎Колыхнул парчу. Цвет рябины алым стал, ‎Песнь поёт лучу.

В грёзе красочной я длю ‎Звонкую струну. Осень, я тебя люблю, ‎Так же, как Весну.

Вот и белые берёзы, Развернув свои листы, Под дождём роняют слёзы Освежённой красоты.

Дождь идёт, а Солнце светит, Травы нежные блестят, Эту нежность их заметит, И запомнит зоркий взгляд.

Видя радость единенья Солнца, влаги, и стеблей, Дух твой будет как растенье, Взор засветится светлей.

И войдёт в твои мечтанья Свежесть пышной новизны. Это — счастие, свиданье, Праздник Солнца и Весны!

Поля затянуты недвижной пеленой, ‎Пушисто-белыми снегами. Как будто навсегда простился мир с Весной, ‎С её цветками и листками.

Окован звонкий ключ. Он у Зимы в плену. ‎Одна метель поёт, рыдая. Но Солнце любит круг. Оно хранит Весну. ‎Опять вернётся, Молодая.

Она пока пошла бродить в чужих краях, ‎Чтоб мир изведал сновиденья. Чтоб видел он во сне, что он лежит в снегах, ‎И вьюгу слушает как пенье.

Как прелестен этот бред, ‎Лепет детских слов. Предумышленности нет, ‎Нет в словах оков.

Сразу — Солнце и Луна, ‎Звёзды и цветы. Вся Вселенная видна, ‎Нет в ней темноты.

Всё что было — здесь сейчас, ‎Всё что будет — здесь. Почему ж ты, Мир, для нас — ‎Не ребёнок, весь?

(Кто найдёт Одолень-траву, тот вельми себе талант обрящет на земле. Народный Травник.)

Одолень-трава, Я среди чужих, Стынут все слова, Замирает стих. Я среди людей, Нет житья от них, Помоги скорей, Дай мне спеть мой стих. Ты, как я, взросла Меж полей, в лесах, Под Луной светла На немых волнах. Ты печальница, Нежный цвет твой был, Ты купальница, Водяной прострел. Пала молния В безглагольность вод, Пала молния, И цветок цветет. Одолень-трава, Уж который год Ты светло-жива Меж зеркальных вод. Я блуждал, скорбя, Меж пустых полей, Я нашел тебя, Помоги скорей. Одолей ты мне Не обрывы гор, Где на темном дне Шепчет темный бор. О, не мрак лесной, И не тьму ночей, И не омут злой, И не ширь степей. Одолень-трава, Одолей ты мне Тех, в ком жизнь едва Тлеет в тусклом сне. Кто, как мертвый гнет, Тяготит мечты, Меж зеркальных вод Не узнав цветы. Ты всегда жива, Талисман лучей, Одолень-трава, Одолей людей.

Чёрные во́роны, воры играли над нами. Каркали. День погасал. Тёмными снами Призрак наполнил мне бледный бокал. И, обратившись лицом к погасающим зорям, Пил я, закрывши глаза, Видя сквозь бледные веки доро́ги с идущим и едущим сгорбленным Горем. Вороны вдруг прошумели как туча, и вмиг разразилась гроза. Словно внезапно раскрылись обрывы. Выстрелы, крики, и вопли, и взрывы. Где вы, друзья? Странный бокал от себя оторвать не могу я, и сказка моя Держит меня, побледневшего, здесь, заалевшими снами-цепями. Мысли болят. Я, как призрак, застыл. Двинуться, крикнуть — нет воли, нет сил. Каркают вороны, каркают чёрные, каркают злые над нами.

Я возглас боли, я крик тоски. Я камень, павший на дно реки.

Я тайный стебель подводных трав. Я бледный облик речных купав.

Я лёгкий призрак меж двух миров. Я сказка взоров. Я взгляд без слов.

Я знак заветный, и лишь со мной Ты скажешь сердцем: «Есть мир иной».

Осень. Мёртвый простор. Углублённые грустные дали. Завершительный ропот, шуршащих листвою, ветров. Для чего не со мной ты, о, друг мой, в ночах, в их печали? Столько звёзд в них сияет, в предчувствии зимних снегов.

Я сижу у окна. Чуть дрожат беспокойные ставни. И в трубе, без конца, без конца, звуки чьей-то мольбы. На лице у меня поцелуй, — о, вчерашний, недавний. По лесам и полям протянулась дорога Судьбы.

Далеко, далеко, по давнишней пробитой дороге, Заливаясь, поёт колокольчик, и тройка бежит. Старый дом опустел. Кто-то бледный стоит на пороге. Этот плачущий — кто он? Ах, лист пожелтевший шуршит.

Этот лист, этот лист… Он сорвался, летит, упадает… Бьются ветки в окно. Снова ночь. Снова день. Снова ночь. Не могу я терпеть. Кто же там так безумно рыдает? Замолчи. О, молю! Не могу, не могу я помочь.

Это ты говоришь? Сам с собой — и себя отвергая? Колокольчик, вернись. С привиденьями страшно мне быть. О, глубокая ночь! О, холодная осень! Немая! Непостижность Судьбы: — Расставаться, страдать, и любить.

О, Елена, твоя красота для меня — Как Никейский челнок старых дней, Что, к родимому краю неся и маня, Истомленного путника мчал все нежней Над волной благовонных морей.

По жестоким морям я блуждал, нелюдим, Но классический лик твой, с загадкою грез, С красотой гиацинтовых нежных волос, Весь твой облик Наяды — всю грусть, точно дым, Разогнал — и меня уманила Наяда К чарованью, что звалось — Эллада, И к величью, что звалося — Рим.

Вот, я вижу, я вижу тебя вдалеке, Ты как статуя в нише окна предо мной, Ты с лампадой агатовой в нежной руке, О, Психея, из стран, что целебны тоске И зовутся Святою Землей!

Мне кажется, что я не покидал России, И что не может быть в России перемен. И голуби в ней есть. И мудрые есть змии. И множество волков. И ряд тюремных стен.

Грязь "Ревизора" в ней. Весь гоголевский ужас. И Глеб Успенский жив. И всюду жив Щедрин. Порой сверкнет пожар, внезапно обнаружась, И снова пал к земле земли убогий сын.

Там за окном стоят. Подайте. Погорели. У вас нежданный гость. То - голубой мундир. Учтивый человек. Любезный в самом деле. Из ваших дневников себе устроил пир.

И на сто верст идут неправда, тяжба, споры, На тысячу - пошла обида и беда. Жужжат напрасные, как мухи, разговоры. И кровь течет не в счет. И слезы - как вода.

Я в гостиной стоял, меж нарядных, уто́нченных, Между умных, играющих в чувства людей. Средь живых мертвецов, меж романов око́нченных, Я вскричал всей душой потрясённой своей: —

«Есть ли где ещё звери в могучем количестве? Есть ли тигр королевский и смелые львы? Есть ли где бегемот, в безмятежном величестве Как коряга встающей из вод головы?»

От тебя труднейшую обиду Принял я, родимая страна, И о том пропел я панихиду, Чем всегда в душе была весна.

Слово этой пытки повторю ли? Боль была. Я боль в себе храню. Но в набатном бешенстве и гуле Всё, не дрогнув, отдал я огню.

Слава жизни. Есть прорывы злого, Долгие страницы слепоты. Но нельзя отречься от родного, Светишь мне, Россия, только ты.

Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья.

В нем воркованье голубя весной, Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше. Березовая роща. Свет сквозной. Небесный дождь, просыпанный по крыше.

Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце.

И снова ровный гул широких вод. Кукушка. У колодца молодицы. Зеленый луг. Веселый хоровод. Канун на небе. В черном — бег зарницы.

Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины.

Соха и серп с звенящею косой. Сто зим в зиме. Проворные салазки. Бежит савраска смирною рысцой. Летит рысак конем крылатой сказки.

Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там — смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали.

Чу, рог другой. В нем бешеный разгул. Ярит борзых и гончих доезжачий. Баю-баю. Мой милый. Ты уснул? Молюсь. Молись. Не вечно неудачи.

Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем — там, в синем — о родном пороге.

Подснежник наш всегда прорвет свой снег. В размах грозы сцепляются зарницы. К Царь-граду не ходил ли наш Олег? Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы?

И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге.

Поняв, что речь речного серебра Не удержать в окованном вертепе, Пойдешь ты в путь дорогою Петра, Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи.

Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре.

Ты клад найдешь, которого искал, Зальешь и запоешь умы и страны. Не твой ли он, колдующий Байкал, Где в озере под дном не спят вулканы?

Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы.

Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог, Как радуга над нашим водоемом. Ты в черный час вместишься в малый вздох. Но Завтра — встанет! С молнией и громом!