Инар Силен - Все произведения

В суете опустевшей, в ее тишине Я тоскую по ней, когда смысл обретаю. Полюбив тишину, я тоскую по ней, Я себя предаю и опять все теряю.

Слава тебе, безысходная боль — ты учишь тишине без обмана, ты точишь сердце, как камень и соль, и свет проступает сквозь раны.

Ты — не конец, ты — строгий порог, где слово становится честным. Кто боль принял — тот понял итог: жить дальше можно. И — местами — светло.

В суете опустевшей в ее тишине Я тоскую по ней где теряюсь во мгле Полюбив тишину я тоскую сильней Я себя предаю и теряю мечты

Снова ветер шумит в темноте за окном Снова тени зовут но я слышу лишь звон

В этом мире пустом я ищу тебя вновь Сквозь туман и дожди сквозь печаль и любовь В этом мире пустом я теряю покой Но в тиши твоей вновь обретаю себя

Там где звезды горят в бесконечной дали Я тоскую по ней где сгорают мечты Полюбив тишину я тоскую в тени Я себя предаю и теряю огни

Снова ветер шумит в темноте за окном Снова тени зовут но я слышу лишь звон

В этом мире пустом я ищу тебя вновь Сквозь туман и дожди сквозь печаль и любовь В этом мире пустом я теряю покой Но в тиши твоей вновь обретаю себя

Весенний день. И тихо, и светло. Как будто мир очнулся ненароком. И ветер, сбросив сонное тепло, Взметнулся вдруг широким, лёгким током.

Он долго спал — под тяжестью земли, В сырой тиши, в забвении глубоком, И вот теперь — в прозрачности дали Он дышит вольно, радостно, широко.

Он в степь врывается — и молодую траву Полощет, гладит, кружит без устали, И в каждом вздохе — тёплый запах трав.

Он воет — не от злобы, не со зла, А от избытка силы и свободы, И песнь его — как дальняя волна, Как зов степей, не знающих исхода.

И вот — одно, как мысль, стоит в полях Дерево. Гнётся, но не покоряется. В нём сок живёт, и в гибких ветвях — Сила, что ветру тихо улыбается.

Они играют — в этом нет вражды, Лишь прикосновенья, лёгкие удары, И дерево не ведает беды, Пока в нём жизнь течёт без тяжкой кары.

Но будет день — и станет всё иным: Листва окрепнет, ветви загрубеют, И ветер встретится уже с другим — С тем, что сгибаться больше не умеет.

Тогда исчезнет прежняя игра, И встанет спор — простой и беспощадный: Что крепче — то, что вечно, как земля, Или порыв, свободный и громадный.

Хочу иметь такое в жизни место, Куда душа сама спешит идти, Где не приходится казаться кем-то, Где можно просто сердце принести.

***

Весь этот мир — как длинная дорога, Где люди мимо, мимо, мимо — прочь. И так бывает холодно немного, Что даже день становится как ночь.

И хочется не славы, не победы, Не шумных залов, полных суеты, А тихого, простого в мире света — Того, где ждут. Где нужен ты.

Хочу иметь такое в жизни место, Куда душа сама спешит идти, Где не приходится казаться кем-то, Где можно просто сердце принести.

Где скажут: — Наконец-то, ты вернулся. Мы ждали. Чай горячий на столе. И станет вдруг неважным всё, что было, В огромном беспокойном январе.

Пускай дороги снова вдаль уводят, Пускай меняет время города — Я лишь хочу, чтоб было в этом свете То место, где мне были б рады ... всегда.

Отпуск — лишь краткое С жизнью свиданье. Где даже счастью Отмерено расписанье.

И календарь, Как строгий надзиратель где-то, Уже считает Дни до обратного билета.

Не всякое «ты должен» — тяжесть, Не всякий упрёк — знак вражды. Порой в требованиях скрыто Желанье спасти от беды.

Но если за словом «так надо» Скрывается собственный страх, Любовь незаметно уходит, Оставив лишь цепь на руках.

Du zürnst, mein Freund Harpas, darüber sehr, dass nachts dein Sohn die Truhe heimlich sucht. Doch alte Weisheit lehrt uns lang schon her: Aus Geiz wird Diebstahl leicht geboren — und verflucht.

--- [Оригинал]

Ты сердишься за то, приятель мой Гарпас… (автор Василий Андреевич Жуковский (1783—1851))

Ты сердишься за то, приятель мой Гарпас, Что сын твой по ночам сундук твой посещает! И философия издревле учит нас, Что скупость воровство рождает.

Она не тянет вверх росток, чтоб он скорее стал высоким, не мерит каждый лепесток своим нетерпеливым оком.

Она, как добрый садовод, очистит землю осторожно, даст больше света и тепла — и отойдёт, насколько можно.

Так мать глядит на сыновей, так отец стоит немного сбоку: не заслоняя им небес, не выбирая им дорогу.

Он может руку протянуть, когда им трудно удержаться, но не прожить за них их путь и не за них им подниматься.

Ведь удержать — не сохранить, а дать простор — не значит бросить. Растёт не тот, кого тянут, а тот, кому хватило солнца.

И только в позднем тихом свете мы понимаем вновь и вновь: та, что растит, не принуждая, — и есть родительская любовь.

Она не тянет вверх росток, чтоб он скорее стал высоким, не мерит каждый лепесток своим нетерпеливым оком.

Она, как добрый садовод, очистит землю осторожно, даст больше света и тепла — и отойдёт, насколько можно.

Так мать глядит на сыновей, так отец стоит немного сбоку: не заслоняя им небес, не выбирая им дорогу.

Он может руку протянуть, когда им трудно удержаться, но не прожить за них их путь и не за них им подниматься.

Ведь удержать — не сохранить, а дать простор — не значит бросить. Растёт не тот, кого тянут, а тот, кому хватило солнца.

И только в позднем тихом свете мы понимаем вновь и вновь: та, что растит, не принуждая, — и есть родительская любовь.