Слава богу, хоть ночь-то светла! Увлекаться так глупо и стыдно. Мы устали, промокли дотла, А кругом деревеньки не видно.
Наконец увидал я бугор, Там угрюмые сосны стояли, И под ними дымился костер, Мы с Трофимом туда побежали.
«Горевали, а вот и ночлег!» — Табор, что ли, цыганский там? — «Нету! Не видать ни коней, ни телег. Незаметно и красного цвету.
У цыганок, куда ни взгляни, Красный цвет — это первое дело!» — Косари? — «Кабы были они, Хоть одна бы тут женщина пела».
— Пастухи ли огонь развели?..— Через пни погорелого бора К неширокой реке мы пришли И разгадку увидели скоро:
Погорельцы разбили тут стан. К нам навстречу ребята бежали: «Не видали вы наших крестьян? Побираться пошли — да пропали!»
— Не видали!.. — Весь табор притих… Звучно щиплет траву лошаденка, Бабы нянчат младенцев грудных, Утешает ребят старушонка:
«Воля божья: усните скорей! Эту ночь потерпите вы только! Завтра вам накуплю калачей. Вот и деньги… Глядите-ка, сколько!»
— Где ты, баушка, денег взяла? — «У оконца, на месячном свете, В ночи зимние пряжу пряла…» Побренчали казной ее дети…
Старый дед, словно царь Соломон, Роздал им кой-какую одежу. Патриархом библейских времен Он глядел, завернувшись в рогожу:
Величавая строгость в чертах, Череп голый, нависшие брови, На груди и на голых ногах След недавних обжогов и крови.
Мой вожатый к нему подлетел: «Здравствуй, дедко!» — Живите здоровы! — «Погорели? А хлеб уцелел? Уцелели лошадки, коровы?..»
— Хлебу было сгореть мудрено,— Отвечал патриарх неохотно,— Мы его не имели давно. Спите, детки, окутавшись плотно!
А к костру не ложитесь: огонь Подползет — опалит волосенки. Уцелел — из двенадцати — конь, Из семнадцати — три коровенки.—
«Нет и ваших дремучих лесов? Век росли, а в неделю пропали!» — Соблазняли они мужиков, Шутка! сколько у барина крали! —
Молча взял он ружье у меня, Осмотрел, осторожно поставил. Я сказал: «Беспощадней огня Нет врага — ничего не оставил!»
— Не скажи. Рассудила судьба. Что нельзя же без древа-то в мире И оставила нам на гроба Эти сосны… — (Их было четыре…)
