Как дядю моего, Ивана Ильича, Нечаянно сразил удар паралича, В его наследственном имении Корсунском,— Я памятник ему воздвигнул сгоряча, А души заложил в совете опекунском.
Мои домашние, особенно жена, Пристали: «Жизнь для нас на родине скучна!» Кто: «Ангел!», кто: «Злодей! вези нас за границу!» Я крикнул старосту Ивана Кузьмина, Именье сдал ему и — укатил в столицу.
В столице получив немедленно паспорт, Я сел на пароход и уронил за борт Горячую слезу, невольный дар отчизне… «Утешься,— прошептал нас увлекавший черт,— Отраду ты найдешь в немецкой дешевизне».—
И я утешился… И тут уж недолга Развязка мрачная: минули мы брега Священной родины, минули Свинемюнде, Приехали в Берлин — и обрели врага В Луизе-Августе-Фернанде-Кунигунде.
Так горничная тварь в гостинице звалась. Но я предупредить обязан прежде вас, Что Лидия — моя дражайшая супруга — Ужасно горяча: как будто родилась Под небом Африки; в ней дышат страсти юга!
В отечестве она не знала им узды: Покорно ей вручив правления бразды, Я скоро подчинил ей волю и рассудок (В сочельник крошки в рот не брал я до звезды, Хоть голоду терпеть не может мой желудок) ,
И всяк за мною вслед во всем ей потакал, Противоречием никто не раздражал Из опасенья слез, трагических истерик… В гостинице, едва я умываться стал, Вдруг слышу: Лидия бушует, словно Терек.
Я бросился туда. Вот что случилось с ней… О ужас! о позор! В небрежности своей, Луиза, Лидию с дороги раздевая, Царапнула слегка булавкой шею ей, А Лидия моя, не долго размышляя…
Но что тут говорить? Тут нужны не слова, Тут громы нужны бы… Недвижна, чуть жива, Стояла Лидия в какой-то думе новой. Растрепана коса, поникла голова: «На натиск пламенный ей был отпор суровый!..»
Слова моей жены: «О друг, Иван Ильич! — Мне вспомнились тогда. — Здесь грубость, мрак и дичь, Здесь жить я не могу — вези меня в Европу!» Ах, лучше б, душечка, в деревне девок стричь Да надирать виски безгласному холопу!
И тяжко я вздохнул о родине моей ................................ ................................
