Торжественным Ахен весельем шумел; В старинных чертогах, на пире Рудольф, император избранный, сидел В сиянье венца и в порфире. Там кушанья Рейнский фальцграф разносил; Богемец напитки в бокалы цедил; И семь избирателей, чином Устроенный древле свершая обряд, Блистали, как звезды пред солнцем блестят, Пред новым своим властелином.
Кругом возвышался богатый балкон, Ликующим полный народом; И клики, со всех прилетая сторон, Под древним сливалися сводом. Был кончен раздор; перестала война; Бесцарственны, грозны прошли времена; Судья над землею был снова; И воля губить у меча отнята; Не брошены слабый, вдова, сирота Могущим во власть без покрова.
И кесарь, наполнив бокал золотой, С приветливым взором вещает: «Прекрасен мой пир; все пирует со мной; Все царский мой дух восхищает... Но где ж утешитель, пленитель сердец? Придет ли мне душу растрогать певец Игрой и благим поученьем? Я песней был другом, как рыцарь простой; Став кесарем, брошу ль обычай святой Пиры услаждать песнопеньем?»
И вдруг из среды величавых гостей Выходит, одетый таларом, Певец в красоте поседелых кудрей, Младым преисполненный жаром. «В струнах золотых вдохновенье живет. Певец о любви благодатной поет, О всем, что святого есть в мире, Что душу волнует, что сердце манит... О чем же властитель воспеть повелит Певцу на торжественном пире?»
«Не мне управлять песнопевца душой (Певцу отвечает властитель); Он высшую силу признал над собой; Минута ему повелитель; По воздуху вихорь свободно шумит; Кто знает, откуда, куда он летит? Из бездны поток выбегает: Так песнь зарождает души глубина, И темное чувство, из дивного сна При звуках воспрянув, пылает».
И смело ударил певец по струнам, И голос приятный раздался: «На статном коне, по горам, по полям За серною рыцарь гонялся; Он с ловчим одним выезжает сам-друг Из чащи лесной на сияющий луг И едет он шагом кустами; Вдруг слышат они: колокольчик гремит; Идет из кустов пономарь и звонит; И следом священник с дарами.
И набожный граф, умиленный душой, Колена свои преклоняет, С сердечною верой, с горячей мольбой Пред Тем, что живит и спасает. Но лугом стремился кипучий ручей; Свирепо надувшись от сильных дождей, Он путь заграждал пешеходу; И спутнику пастырь дары отдает; И обувь снимает и смело идет С священною ношею в воду.
«Куда?» — изумившийся граф вопросил. — «В село; умирающий нищий Ждет в муках, чтоб пастырь его разрешил, И алчет небесныя пищи. Недавно лежал через этот поток Сплетенный из сучьев для пеших мосток — Его разбросало водою; Чтоб душу святой благодатью спасти, Я здесь неглубокий поток перейти Спешу обнаженной стопою».
И пастырю витязь коня уступил И подал ноге его стремя, Чтоб он облегчить покаяньем спешил Страдальцу греховное бремя. И к ловчему сам на седло пересел И весело в чащу на лов полетел; Священник же, требу святую Свершивши, при первом мерцании дня Является к графу, смиренно коня Ведя за узду золотую.
«Дерзну ли помыслить я, — граф возгласил, Почтительно взоры склонивши, — Чтоб конь мой ничтожной забаве служил, Спасителю Богу служивши? Когда ты, отец, не приемлешь коня, Пусть будет он даром благим от меня Отныне Тому, чье даянье Все блага земные, и сила, и честь, Кому не помедлю на жертву принесть И силу, и честь, и дыханье».
«Да будет же вышний Господь над тобой Своей благодатью святою; Тебя да почтит Он в сей жизни и в той, Как днесь Он почтён был тобою; Гельвеция славой сияет твоей; И шесть расцветают тебе дочерей, Богатых дарами природы: Да будут же (молвил пророчески он) Уделом их шесть знаменитых корон; Да славятся в роды и роды».
Задумавшись, голову кесарь склонил: Минувшее в нем оживилось. Вдруг быстрый он взор на певца устремил — И таинство слов объяснилось: Он пастыря видит в певце пред собой; И слезы свои от толпы золотой Порфирой закрыл в умиленье... Все смолкло, на кесаря очи подняв, И всяк догадался, кто набожный граф, И сердцем почтил Провиденье.
