«Веди меня, пустыни житель, Святой анахорет; Близка желанная обитель; Приветный вижу свет.
Устал я: тьма кругом густая; Запал в глуши мой след; Безбрежней, мнится, степь пустая, Чем дале я вперед».
«Мой сын (в ответ пустыни житель), Ты призраком прельщен: Опасен твой путеводитель — Над бездной светит он.
Здесь чадам нищеты бездомным Отверзта дверь моя, И скудных благ уделом скромным Делюсь от сердца я.
Войди в гостеприимну келью; Мой сын, перед тобой И брашно с жесткою постелью И сладкий мой покой.
Есть стадо... но безвинных кровью Руки я не багрил: Меня творец своей любовью; Щадить их научил.
Обед снимаю непорочный С пригорков и полей; Деревья плод дают мне сочный, Питье дает ручей.
Войди ж в мой дом — забот там чужды; Нет блага в суете: Нам малые даны здесь нужды; На малый миг и те».
Как свежая роса денницы, Был сладок сей привет; И робкий гость, склоня зеницы, Идет за старцем вслед.
В дичи глухой, непроходимой Его таился кров — Приют для сироты гонимой, Для странника покров.
Непышны в хижине уборы, Там бедность и покой; И скрыпнули дверей растворы Пред мирною четой.
И старец зрит гостеприимный, Что гость его уныл, И светлый огонек он в дымной Печурке разложил.
Плоды и зелень предлагает С приправой добрых слов; Беседой скуку озлащает Медлительных часов.
Кружится резвый кот пред ними; В углу кричит сверчок; Трещит меж листьями сухими Блестящий огонек.
Но молчалив, пришлец угрюмый; Печаль в его чертах; Душа полна прискорбной думы; И слезы на глазах.
Ему пустынник отвечает Сердечною тоской. «О юный странник, что смущает Так рано твой покой?
Иль быть убогим и бездомным Творец тебе судил? Иль предан другом вероломным? Или вотще любил?
Увы! спокой себя: презренны Утехи благ земных; А тот, кто плачет, их лишенный, Еще презренней их.
Приманчив дружбы взор лукавый: Но ах! как тень, вослед Она за счастием, за славой, И прочь от хилых бед.
Любовь... любовь, Прелест игрою Отрава сладких слов, Незрима в мире; лишь порою Живет у голубков.
Но, друг, ты робостью стыдливой Свой нежный пол открыл». И очи странник торопливый, Краснея, опустил.
Краса сквозь легкий проникает Стыдливости покров; Так утро тихое сияет Сквозь завес облаков.
Трепещут перси; взор склоненный; Как роза, цвет ланит... И деву-прелесть изумленный Отшельник в госте зрит.
«Простишь ли, старец, дерзновенье, Что робкою стопой Вошла в твое уединенье, Где бог один с тобой?
Любовь надежд моих губитель, Моих виновник бед; Ищу покоя, но мучитель Тоска за мною вслед.
Отец мой знатностию, славой И пышностью гремел; Я дней его была забавой; Он все во мне имел.
И рыцари стеклись толпою: Мне предлагали в дар Те чистый, сходный с их душою, А те притворный жар.
И каждый лестью вероломной Привлечь меня мечтал... Но в их толпе Эдвин был скромный; Эдвин, любя, молчал.
Ему с смиренной нищетою Судьба одно дала: Пленять высокою душою; И та моей была.
Роса на розе, цвет душистый Фиалки полевой Едва сравниться могут с чистой Эдвиновой душой.
Но цвет с небесною росою Живут единый миг: Он одарен был их красою, Я легкостию их.
Я гордой, хладною казалась; Но мил он втайне был; Увы! любя, я восхищалась, Когда он слезы лил.
Несчастный! он не снес презренья; В пустыню он помчал Свою любовь, свои мученья — И там в слезах увял.
Но я виновна; мне страданье; Мне увядать в слезах; Мне будь пустыня та изгнанье, Где скрыт Эдвинов прах.
Над тихою его могилой Конец свой встречу я — И приношеньем тени милой Пусть будет жизнь моя».
«Мальвина!» — старец восклицает, И пал к ее ногам... О чудо! их Эдвин лобзает; Эдвин пред нею сам.
«Друг незабвенный, друг единый! Опять, навек я твой! Полна душа моя Мальвиной — И здесь дышал тобой.
Забудь о прошлом; нет разлуки; Сам бог вещает нам: Всё в жизни, радости и муки, Отныне пополам.
Ах! будь и самый час кончины Для двух сердец один: Да с милой жизнию Мальвины Угаснет и Эдвин».
