С первых слов стихотворение переносит разговор в позднюю пору жизни: «на склоне наших лет». Это не точное указание на возраст, а пространственная метафора. Жизнь представлена как путь, миновавший вершину. Однако этот образ не ведёт к бесчувствию или покою. Напротив, любовь становится «нежней», то есть внимательней к другому человеку и к самому чувству.
Слово «суеверней» усложняет эту нежность. Оно может подразумевать болезненную настороженность перед судьбой: тот, кто знает цену времени, готов видеть предвестие утраты в случайной перемене. Поэтому поздняя любовь не изображена безмятежной. В ней с самого начала есть страх, но этот страх рождается не из равнодушия, а из полноты привязанности.
Обращение «сияй, сияй» вводит главный световой образ. «Прощальный свет» соединяет несовместимые на первый взгляд оттенки: сияние означает присутствие красоты, а прощальность — её уход. Далее любовь прямо сближается с «зарёй вечерней». Вечерняя заря не просто знак старости: это короткий, часто особенно яркий свет на границе дня и ночи. Такой выбор образа позволяет увидеть в любви не остаток прошлого, а живое, ослепительное явление, уже отмеченное конечностью.
Во второй строфе пространство неба делится между тенью и сиянием. «Полнеба обхватила тень», но на западе ещё «бродит сиянье». Глагол «бродит» делает свет неустойчивым, словно он движется и может исчезнуть в любую минуту. Вместо описания действий влюблённых поэт показывает соотношение света и тьмы: переживание становится почти космическим, а не частным.
Повторы «помедли, помедли» и «продлись, продлись» передают не приказ, а отчаянную просьбу. Лирический голос обращается к «вечернему дню» и «очарованью», как будто время способно услышать. В этом слышна человеческая потребность задержать счастливое мгновение, хотя сама форма просьбы признаёт власть времени.
Последняя строфа строится на контрасте тела и сердца. «Скудеет в жилах кровь» — образ возрастного ослабления; ему противопоставлено утверждение, что нежность не скудеет. Так стихотворение отказывается считать старение равным душевному угасанию. Финальное «Ты и блаженство, и безнадежность» не разрешает противоречие. Вероятно, именно в одновременности счастья и невозможности удержать его заключён смысл «последней любви»: она особенно ценна, потому что освещена сознанием предела.