Юлия Владимировна Друнина - Все произведения

Качается рожь несжатая, Шагают бойцы по ней . Шагаем и мы - девчата, Похожие на парней.

Нет, это горят не хаты - То юность моя в огне… Идут по войне девчата Похожие на парней.

Побледнев, Стиснув зубы до хруста, От родного окопа Одна Ты должна оторваться, И бруствер Проскочить под обстрелом Должна. Ты должна. Хоть вернёшься едва ли, Хоть "Не смей!" Повторяет комбат. Даже танки (Они же из стали!) В трёх шагах от окопа Горят. Ты должна. Ведь нельзя притворяться Перед собой, Что не слышишь в ночи, Как почти безнадёжно "Сестрица!" Кто-то там, Под обстрелом, кричит...

Я ушла из детства В грязную теплушку, В эшелон пехоты, В санитарный взвод. Дальние разрывы Слушал и не слушал Ко всему привыкший Сорок первый год.

Я пришла из школы В блиндажи сырые. От прекрасной Дамы - В «мать» и «перемать». Потому что имя Ближе чем «Россия», Не могла сыскать.

Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый, А я должна приросшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — так учили нас. Одним движеньем — только в этом жалость… Но встретившись со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась. На бинт я щедро перекись лила, Стараясь отмочить его без боли. А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда. Да и ему лишь прибавляешь муки». Но раненые метили всегда Попасть в мои медлительные руки.

Не надо рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли. Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты Нельзя по книжкам научиться в школе!

На носилках, около сарая, На краю отбитого села, Санитарка шепчет, умирая: — Я еще, ребята, не жила…

И бойцы вокруг нее толпятся И не могут ей в глаза смотреть: Восемнадцать — это восемнадцать, Но ко всем неумолима смерть…

Через много лет в глазах любимой, Что в его глаза устремлены, Отблеск зарев, колыханье дыма Вдруг увидит ветеран войны.

Вздрогнет он и отойдет к окошку, Закурить пытаясь на ходу. Подожди его, жена, немножко — В сорок первом он сейчас году.

Там, где возле черного сарая, На краю отбитого села, Девочка лепечет, умирая: — Я еще, ребята, не жила…

Трубы. Пепел еще горячий. Как изранена Беларусь… Милый, что ж ты глаза не прячешь? С ними встретиться я боюсь.

Спрячь глаза. А я сердце спрячу. И про нежность свою забудь. Трубы. Пепел еще горячий. По горячему пеплу путь.

Я родом не из детства – из войны. И потому, наверное, дороже, Чем ты, ценю я радость тишины И каждый новый день, что мною прожит.

Я родом не из детства – из войны. Раз, пробираясь партизанской тропкой, Я поняла навек, что мы должны Быть добрыми к любой травинке робкой.

Я родом не из детства – из войны. И, может, потому незащищённей: Сердца фронтовиков обожжены, А у тебя – шершавые ладони.

Я родом не из детства – из войны. Прости меня – в том нет моей вины...

Я только раз видала рукопашный. Раз – наяву и сотни раз во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне.

1

Мы легли у разбитой ели. Ждем, когда же начнет светлеть. Под шинелью вдвоем теплее На продрогшей, гнилой земле.

— Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет. Дома, в яблочном захолустье, Мама, мамка моя живет. У тебя есть друзья, любимый, У меня — лишь она одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом бурлит весна.

Старой кажется: каждый кустик Беспокойную дочку ждет… Знаешь, Юлька, я — против грусти, Но сегодня она не в счет.

Отогрелись мы еле-еле. Вдруг приказ: «Выступать вперед!» Снова рядом, в сырой шинели Светлокосый солдат идет.

2

С каждым днем становилось горше. Шли без митингов и знамен. В окруженье попал под Оршей Наш потрепанный батальон.

Зинка нас повела в атаку. Мы пробились по черной ржи, По воронкам и буеракам Через смертные рубежи.

Мы не ждали посмертной славы.- Мы хотели со славой жить. …Почему же в бинтах кровавых Светлокосый солдат лежит?

Ее тело своей шинелью Укрывала я, зубы сжав… Белорусские ветры пели О рязанских глухих садах.

3

— Знаешь, Зинка, я против грусти, Но сегодня она не в счет. Где-то, в яблочном захолустье, Мама, мамка твоя живет.

У меня есть друзья, любимый, У нее ты была одна. Пахнет в хате квашней и дымом, За порогом стоит весна.

И старушка в цветастом платье У иконы свечу зажгла. …Я не знаю, как написать ей, Чтоб тебя она не ждала?!

Целовались. Плакали И пели. Шли в штыки. И прямо на бегу Девочка в заштопанной шинели Разбросала руки на снегу.

Мама! Мама! Я дошла до цели … Но в степи на волжском берегу, Девочка в заштопанной шинели Разбросала руки на снегу.

Я не привыкла, Чтоб меня жалели, Я тем гордилась, что среди огня Мужчины в окровавленных шинелях На помощь звали девушку – Меня...

Но в этот вечер, Мирный, зимний, белый, Припоминать былое не хочу, И женщиной – Растерянной, несмелой – Я припадаю к твому плечу.

Тот же двор. Та же дверь. Те же стены. Так же дети бегут гуртом, Та же самая «тетя Лена» Суетится возле пальто.

В класс вошла. За ту парту села, Где училась я десять лет. На доске написала мелом «X + Y = Z».

...Школьным вечером, Хмурым летом, Бросив книги и карандаш, Встала девочка с парты этой И шагнула в сырой блиндаж.

Мы стояли у Москвы-реки, Теплый ветер платьем шелестел. Почему-то вдруг из-под руки На меня ты странно посмотрел - Так порою на чужих глядят. Посмотрел и улыбнулся мне: - Ну, какой же из тебя солдат? Как была ты, право, на войне? Неужель спала ты на снегу, Автомат пристроив в головах? Понимаешь, просто не могу Я тебя представить в сапогах!..

Я же вечер вспомнила другой: Минометы били, падал снег. И сказал мне тихо дорогой, На тебя похожий человек: - Вот, лежим и мерзнем на снегу, Будто и не жили в городах... Я тебя представить не могу В туфлях на высоких каблуках!..

Нет, это не заслуга, а удача — Стать девушке солдатом на войне. Когда б сложилась жизнь моя иначе, Как в День Победы стыдно было б мне!

С восторгом нас, девчонок, не встречали: Нас гнал домой охрипший военком. Так было в сорок первом. А медали И прочие регалии — пото́м…

Смотрю назад, в продымленные да́ли: Нет, не заслугой в тот зловещий год, А высшей честью школьницы считали Возможность умереть за свой народ.

Все грущу о шинели, Вижу дымные сны,- Нет, меня не сумели Возвратить из Войны.

Дни летят, словно пули, Как снаряды - года... До сих пор не вернули, Не вернут никогда.

И куда же мне деться? Друг убит на войне. А замолкшее сердце Стало биться во мне.

Капели, капели Звенят в январе, И птицы запели На длинной заре. На раме оконной, Поверив в апрель, От одури сонной Опомнился шмель: Гудит обалдело, Тяжелый от сна. Хорошее дело — Зимою весна! О солнце тоскуя, Устав от зимы, Ошибку такую Приветствуем мы. Промедли немножко, Январский апрель! Трет ножку о ножку И крутится шмель.

И нам ошибаться Порою дано — Сегодня мне двадцать И кровь как вино. В ней бродит несмело Разбуженный хмель. Хорошее дело — Зимою апрель!

Я музу бедную безбожно Все время дергаю: — Постой! — Так просто показаться «сложной», Так сложно, муза, быть «простой».

Ах, «простота»! — Она дается Отнюдь не всем и не всегда — Чем глубже вырыты колодцы, Тем в них прозрачнее вода.

Со своим батальонным Повстречалась сестра — Только возле прилавка, А не возле костра. Уронил он покупки, Смяла чеки она, — Громыхая, за ними Снова встала Война.

Снова тащит девчонка Командира в кювет, По слепящему снегу Алый тянется след. Оглянулась — фашисты В полный двинулись рост...

— Что ж ты спишь, продавщица?! — Возмущается «хвост».

Но не может услышать Этот ропот она, Потому что всё громче Громыхает Война, Потому что столкнулись, Как звезда со звездой, Молодой батальонный С медсестрой молодой.

Женам — ждать. Что ж, им привычно это. Ждать с собраний, Со свиданий И с войны.

Женам — ждать, Мужьям — задерживаться где-то — Такова «профессия» жены.

Ждать. Метаться из угла да в угол. С нетерпением, Со страхом И с тоской… Если женщина И вправду лишь супруга — Трудно ей с «профессией» такой.

Контур леса выступает резче, Вечереет. Начало свежеть. Запевает девушка-разведчик, Чтобы не темнело в блиндаже.

Милый! Может, песня виновата В том, что я сегодня не усну?.. Словно в песне, Мне приказ — на запад, А тебе — в другую сторону́.

За траншеей — вечер деревенский. Звёзды и ракеты над рекой… Я грущу сегодня очень женской, Очень несолдатскою тоской.

Мы любовь свою схоронили, Крест поставили на могиле. — Слава Богу! — сказали оба. Только встала любовь из гроба, Укоризненно нам кивая: — Что ж вы сделали? Я — живая!

Ты – рядом, и все прекрасно: И дождь, и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, За то, что ты есть на свете.

Спасибо за эти губы, Спасибо за руки эти. Спасибо тебе, мой любый, За то, что ты есть на свете.

Ты – рядом, а ведь могли бы Друг друга совсем не встретить.. Единственный мой, спасибо За то, что ты есть на свете!

Ты – рядом, и все прекрасно: И дождь, и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, За то, что ты есть на свете.

Спасибо за эти губы, Спасибо за руки эти. Спасибо тебе, мой любый, За то, что ты есть на свете.

Ты – рядом, а ведь могли бы Друг друга совсем не встретить.. Единственный мой, спасибо За то, что ты есть на свете!

Гладит голые плечи Суховей горячо. Ошалевший кузнечик Мне взлетел на плечо.

Я боюсь шевельнуться, Я доверьем горда. Степь - как медное блюдце. Что блеснуло? Вода!

Ручеек неказистый, Но вода в нем сладка... Что мелькнуло как искра - Неужели строка?..

И откуда Вдруг берутся силы В час, когда В душе черным-черно?.. Если б я Была не дочь России, Опустила руки бы давно, Опустила руки В сорок первом. Помнишь? Заградительные рвы, Словно обнажившиеся нервы, Зазмеились около Москвы. Похоронки, Раны, Пепелища... Память, Душу мне Войной не рви, Только времени Не знаю чище И острее К Родине любви. Лишь любовь Давала людям силы Посреди ревущего огня. Если б я Не верила в Россию, То она Не верила б в меня.

«Друня» — уменьшительная форма от древнеславянского слова «дружина».

Это было в Руси былинной. В домотканый сермяжный век: Новорожденного Дружиной Светлоглазый отец нарек. В этом имени — звон кольчуги, В этом имени — храп коня, В этом имени слышно: — Други! Я вас вынесу из огня!

Пахло сеном в ночах июня, Уносила венки река. И смешливо и нежно «Друня» звали девицы паренька. Расставанье у перелаза, Ликование соловья… Светло-русы и светлоглазы Были Друнины сыновья.

Пролетали, как миг, столетья, Царства таяли словно лед… Звали девочку Друней дети — Шел тогда сорок первый год. В этом прозвище, данном в школе, Вдруг воскресла святая Русь, Посвист молодца в чистом поле, Хмурь лесов, деревенек грусть. В этом имени — звон кольчуги, В этом имени — храп коня, В этом имени слышно: — Други! Я вас вынесу из огня!

Пахло гарью в ночах июня, Кровь и слезы несла река, И смешливо и нежно «Друня» Звали парни сестру полка. Точно эхо далекой песни, Как видения, словно сны, В этом прозвище вновь воскресли Вдруг предания старины. В этом имени — звон кольчуги, В этом имени — храп коня, В этом имени слышно: — Други! Я вас вынесу из огня!..

Кто говорит, что умер Дон-Кихот? Вы этому, пожалуйста, не верьте: Он не подвластен времени и смерти, Он в новый собирается поход. Пусть жизнь его невзгодами полна — Он носит раны, словно ордена! А ветряные мельницы скрипят, У Санчо Пансы равнодушный взгляд — Ему-то совершенно не с руки Большие, как медали, синяки. И знает он, что испокон веков На благородстве ловят чудаков, Что прежде, чем кого-нибудь спасёшь, Разбойничий получишь в спину нож… К тому ж спокойней дома, чем в седле. Но рыцари остались на земле! Кто говорит, что умер Дон-Кихот? Он в новый собирается поход! Кто говорит, что умер Дон-Кихот?

Курит сутки подряд и не спит человек, На запавших висках - ночью выпавший снег. Человек независим, здоров и любим - Почему он не спит? Что за тучи над ним? Человек оскорблён… Разве это - беда? Просто нервы искрят, как в грозу провода. Зажигает он спичку за спичкой подряд, Пожимая плечами, ему говорят: - Разве это беда? Ты назад оглянись: Не такое с тобою случалось за жизнь! Кто в твоих переплётах, старик, побывал, Должен быть как металл, тугоплавкий металл!

Усмехнувшись и тронув нетающий снег, Ничего не ответил седой человек…

В Москве, в переулке старинном, Росла я, не зная тогда, Что здесь восходила Марина - Российского неба звезда. А после, в гремящей траншее, Когда полыхала земля, Не знала, что хрупкую шею Тугая стянула петля. Не знала, что вновь из тумана Взойдёт, и уже навсегда, Сгоревшая жутко и странно Российского неба звезда.

Аудитория требует юмора, Аудитория, в общем, права: Ну для чего на эстраде угрюмые, Словно солдаты на марше, слова? И кувыркается бойкое слово, Рифмами, как бубенцами, звеня. Славлю искусство Олега Попова, Но понимаю все снова и снова: Это занятие не для меня...

Требуют лирики. Лирика... С нею Тоже встречаться доводится мне. Но говорить о любви я умею Только наедине. Наедине, мой читатель, с тобою Под еле слышимый шелест страниц Просто делиться и счастьем, и болью, Сердцебиеньем, дрожаньем ресниц...

Аудитория жаждет сенсаций, А я их, признаться, боюсь как огня. Ни громких романов, ни громких оваций Не было у меня. Но если меня бы расспрашивал Некто: Чем я, как поэт, в своей жизни горда? Ответила б: «Тем лишь, что ради эффекта Ни строчки не сделала никогда».

Генералы, штабисты, подвиньтесь, Чтоб окопники были видны… Ванька-взводный — Малюсенький винтик В исполинской махине войны.

Что бои, Что окопная мука?— Он солдат, он привык ко всему. Лишь к смертям не привык, Потому как, Умирая, тянулись к нему.

Все тянулись к нему За защитой, Для бойцов Ванька-взводный был бог Бог в пилоточке, на ухо сбитой, В сапогах, отслуживших свой срок.

Что герой, он и сам-то не ведал: «Мол; воюю, служу, как должон». Сделал больше других для Победы, Был за день до Победы сражен…

Так помянем окопного бога. Что теперь нам сгодился б в сыны… Ванька-взводный!— Малюсенький болтик — Самый важный в махине войны.

В семнадцать совсем уже были мы взрослые — Ведь нам подрастать на войне довелось… А нынче сменили нас девочки рослые Со взбитыми космами ярких волос.

Красивые, черти! Мы были другими — Военной голодной поры малыши. Но парни, которые с нами дружили, Считали, как видно, что мы хороши.

Любимые нас целовали в траншее, Любимые нам перед боем клялись. Чумазые, тощие, мы хорошели И верили: это на целую жизнь.

Эх, только бы выжить!.. Вернулись немногие. И можно ли ставить любимым в вину, Что нравятся девочки им длинноногие, Которые только рождались в войну?

И правда, как могут не нравиться весны, Цветение, первый полет каблучков, И даже сожженные краскою космы, Когда их хозяйкам семнадцать годков.

А годы, как листья осенние, кружатся. И кажется часто, ровесницы, мне — В борьбе за любовь пригодится нам мужество Не меньше, чем на войне…

Дитя двенадцатого года: В шестнадцать лет — Бородино! Хмель заграничного похода. Освобождения вино. «За храбрость»— золотая шпага. Чин капитана, ордена. Была дворянская отвага В нем с юностью обручена. Прошел с боями до Парижа Еще безусый ветеран. Я победителем вас вижу, Мой капитан, мой капитан! О, как мечталось вам, как пелось, Как поклонялась вам страна! …Но есть еще другая смелость, Она не каждому дана. Не каждому, кто носит шпагу И кто имеет ордена: — Была военная отвага С гражданской в нем обручена: С царями воевать не просто! (К тому же вряд ли будет толк…) Гвардеец Муравьев-Апостол На плац мятежный вывел полк! «Не для того мы шли под ядра. И кровь несла Березина, Чтоб рабства и холопства ядом Была отравлена страна! Зачем дошли мы до Парижа: Зачем разбили вражий стан?..» Вновь победителем вас вижу, Мой капитан, мой капитан!

Гремит полков российских поступь, И впереди гвардейских рот Восходит Муравьев-Апостол… На эшафот!

Не встречайтесь С первою любовью, Пусть она останется такой - Острым счастьем, Или острой болью, Или песней, Смолкшей за рекой.

Не тянитесь к прошлому Не стоит - Все иным Покажется сейчас… Пусть хотя бы Самое святое Неизменным Остается в нас.

Мы лежали и смерти ждали — Не люблю я равнин с тех пор… Заслужили свои медали Те, кто били по нас в упор, — Били с «мессеров», как в мишени.

До сих пор меня мучит сон: Каруселью заходят звенья На беспомощный батальон.

От отчаянья мы палили (Всё же легче, чем так лежать) По кабинам, в кресты на крыльях, Просто в господа бога мать.

Было летнее небо чисто, В ржи запутались васильки… И молились мы, атеисты, Чтоб нагрянули ястребки.

Отрешенным был взгляд комбата, Он, прищурясь, смотрел вперед. Может, видел он сорок пятый Сквозь пожары твои, Проклятый, Дорогой — Сорок первый год…

И опять мы поднимаем чарки За невозвратившихся назад… Пусть Могила Неизвестной Санитарки Есть пока лишь в памяти солдат.

Тех солдат, которых выносили (Помнишь взрывы, деревень костры?) С поля боя девушки России, — Где ж Могила Неизвестной Медсестры?

И с каждым годом Все дальше, дальше, И с каждым годом Все ближе, ближе Отполыхавшая Юность наша, Друзья, Которых я не увижу.

Не говорите, Что это тени, — Я помню прошлое Каждым нервом. Живу, как будто В двух измереньях: В семидесятых И в сорок первом.

Живу я жизнью Обыкновенной, Живу невидимой Жизнью странной — Война гудит В напряженных венах, Война таится во мне, Как рана.

Во мне пожары ее Не меркнут, Живут законы Солдатской чести. Я дружбу мерю Окопной меркой — Тот друг, С кем можно В разведку вместе.

Мне ещё в начале жизни повезло, На свою не обижаюсь я звезду. В сорок первом меня бросило в седло, В сорок первом, на семнадцатом году. Жизнь солдата, ты — отчаянный аллюр: Марш, атака, трехминутный перекур.

Как мне в юности когда-то повезло, Так и в зрелости по-прежнему везет — Наше чертово святое ремесло Распускать поводья снова не дает. Жизнь поэта, ты — отчаянный аллюр: Марш, атака, трехминутный перекур.

И, ей-богу, просто некогда стареть, Хоть мелькают полустанками года… Допускаю, что меня догонит смерть, Ну, а старость не догонит никогда! Не под силу ей отчаянный аллюр: Марш, атака, трехминутный перекур.

Шли девчонки домой Из победных полков. Двадцать лет за спиной Или двадцать веков?

Орденов на груди Все же меньше, чем ран. Вроде жизнь впереди, А зовут «ветеран»…

Шли девчонки домой, Вместо дома — зола. Ни отцов, ни братьев, Ни двора ни кола.

Значит, заново жизнь, Словно глину, месить, В сапожищах худых На гулянках форсить.

Да и не с кем гулять В сорок пятом году… (Нашим детям понять Трудно эту беду.)

По России гремел Костылей перестук… Эх, пускай бы без ног, Эх, пускай бы без рук!

Горько… В черных полях Спит родная братва. А в соседних дворах Подрастает плотва.

И нескладный малец В парня вымахал вдруг. Он сестренку твою Приглашает на круг.

Ты ее поцелуй, Ты ему улыбнись — Повторяется май, Продолжается жизнь!

Не бывает любви несчастливой. Не бывает… Не бойтесь попасть В эпицентр сверхмощного взрыва, Что зовут «безнадежная страсть». Если в души взрывается пламя, Очищаются души в огне. И за это сухими губами «Благодарствуй!» шепните Весне.

Я порою себя ощущаю связной Между теми, кто жив И кто отнят войной. И хотя пятилетки бегут Торопясь, Все тесней эта связь, Все прочней эта связь.

Я — связная. Пусть грохот сражения стих: Донесеньем из боя Остался мой стих — Из котлов окружений, Пропастей поражений И с великих плацдармов Победных сражений.

Я — связная. Бреду в партизанском лесу, От живых Донесенье погибшим несу: «Нет, ничто не забыто, Нет, никто не забыт, Даже тот, Кто в безвестной могиле лежит».

Опять лежишь в ночи, глаза открыв, И старый спор сама с собой ведешь. Ты говоришь: – Не так уж он красив! – А сердце отвечает: – Ну и что ж!

Все не идет к тебе проклятый сон, Все думаешь, где истина, где ложь... Ты говоришь: – Не так уж он умен! – А сердце отвечает: – Ну и что ж!

Тогда в тебе рождается испуг, Все падает, все рушится вокруг. И говоришь ты сердцу: – Пропадешь! – А сердце отвечает: – Ну и что ж!

И вижу я Внутренним взором Церковную узкую дверь. Мне жаль этой церкви, Которой Нет в Шушенском больше теперь.

Двух ссыльных В той церкви венчали — Давно это было, Давно. Царапались мыши, Стучали Кедровые лапы В окно.

И вижу я Внутренним зреньем, Как пристально, Из-под очков, В потрепанной рясе Священник Взирает на еретиков —

Веселых, Не верящих в бога, Бунтующих против царя! …Так пусто, Темно и убого, Так холодно У алтаря.

Мигают оплывшие свечи, Свисает с иконы паук. Мерцание Медных колечек, Застенчивость девичьих рук…

Я много Бродила по свету, Все, может быть, Только затем, Чтоб встретить на Севере Эту Песнь песен, Поэму поэм.

И все-таки Встречи не будет — Ту церковь сожгли, Говорят… Чего не придумают люди — Не ведают, знать, Что творят…

За лесом Туманятся горы, Синеет Саянский хребет. Вхожу я в ту церковь, Которой В сегодняшнем Шушенском Нет…

Я принесла домой с фронтов России Веселое презрение к тряпью - Как норковую шубку, я носила Шинельку обгоревшую свою.

Пусть на локтях топорщились заплаты, Пусть сапоги протерлись - не беда! Такой нарядной и такой богатой Я позже не бывала никогда…

Жизнь бывает жестока, Как любая война: Стала ты одинока — Ни вдова, ни жена.

Это горько, я знаю — Сразу пусто вокруг, Это страшно, родная, — Небо рушится вдруг.

Всё черно, всё угрюмо… Но реви не реви, Что тут можно придумать, Если нету любви?

Может стать на колени? Обварить кипятком? Настрочить заявленье В профсоюз и партком?

Ну, допустим, допустим, Что ему пригрозят, И, напуганный, пусть он Возвратится назад.

Жалкий, встанет у двери, Оглядится с тоской. Обоймёт, лицемеря, — Для чего он такой?

Полумуж, полупленник… Тут реви не реви… Нет грустней преступленья, Чем любовь без любви!

Стираются лица и даты, Но все ж до последнего дня Мне помнить о тех, что когда-то Хоть чем-то согрели меня.

Согрели своей плащ-палаткой, Иль тихим шутливым словцом, Иль чаем на столике шатком, Иль попросту добрым лицом.

Как праздник, как счастье, как чудо Идет Доброта по земле. И я про неё не забуду, Хотя забываю о Зле.

Среди звезд заблудился Ночной самолет. Полетели запросы В кабину пилота. И тогда услыхали, Как летчик… поет, Что спускаться на землю Ему неохота.

И схватился за голову Бедный комэск — Не поможешь безумцу, Бензин на исходе… Только взрыв. Только звезд Торжествующий блеск, Только горло товарищей Судорога сводит…

Да, конечно, Был попросту Болен пилот, Допустили напрасно Его до полета… Снова крутится пленка И летчик поет, Что спускаться на землю Ему неохота.

Отдадут, как положено, Пленку в архив, Сослуживцы уйдут «На заслуженный отдых» И забудут со временем Странный мотив — Песню летчика, Вдруг заплутавшего в звездах.

Пиджак накинул мне на плечи - Кивком его благодарю. "Еще не вечер, нет, не вечер!"- Чуть усмехаясь, говорю.

А сердце замирает снова, Вновь плакать хочется и петь. ...Гремит оркестра духового Всегда пылающая медь.

И больше ничего не надо Для счастья в предзакатный час, Чем эта летняя эстрада, Что в молодость уводит нас.

Уже скользит прозрачный месяц, Уже ползут туманы с гор. Хорош усатый капельмейстер, А если проще - дирижер.

А если проще, если проще: Прекрасен предзакатный мир! И в небе самолета росчерк, И в море кораблей пунктир.

И гром оркестра духового, Его пылающая медь. ...Еще прекрасно то, что снова Мне плакать хочется и петь.

Еще мой взгляд кого-то греет И сердце молодо стучит. Но вечереет, вечереет - Ловлю последние лучи...

Бывает жизнь забавною Вначале: — Ах, первое свиданье! Первый бал!..— У юных девушек Свои печали: — Не позвонил! С другою танцевал!

У юных девушек Свои печали…

Рыдают женщины — Одни в дому. Их «Похоронки» с милыми венчали, Не в дымке Молодость их скрылась, А в дыму — В дыму войны… В их душах обожженных Тоскливый вой сирены Не затих. Их никогда не величали «Жены» И вдовами Не называли их: Невестами С любимыми расстались, Чтобы одним Весь век провековать. Ссутулясь, Подбирается к ним Старость, И вот уже их величают «Мать». Мать — Но они детишек Не качали, Они одни Встречают Новый год…

А ваши, девочки, Светлы печали. Хотя, бывает, плачете ночами. Клянусь вам — Все До свадьбы заживет! Пусть только вновь Сирена не взревет, Пусть не утонут Города во мгле: Хватает одиноких На земле!

Да, я из того поколенья, Что Гитлер, себе на беду, Поставить хотел на колени В лихом сорок первом году. Кто, голосу Родины внемля, Шел в дымной грохочущей мгле, И кто за Великую землю На Малой сражался земле. Кто стал комсомольцем под Ельней, Вошел коммунистом в рейхстаг. …Нас мало, детей поколенья, — Безжалостен времени шаг. Но прожиты жизни недаром — А главное это, друзья!.. Горят фронтовые пожары — Им в памяти гаснуть нельзя!

Порошили снега, Затяжные дожди моросили, Много раз соловьи Возвещали о новой весне… Ясноглазые парни — Кристальная совесть России, Не дают мне стоять От житейских тревог в стороне.

А когда покачнусь (И такое бывает порою), Незаметно помогут, Спокойно поддержат меня Ясноглазые парни, Которых военной сестрою Мне пришлось бинтовать, Довелось выносить из огня.

Продолжается жизнь. И нельзя в стороне оставаться, Потому что за мной Боевым охраненьем стоят Ясноглазые парни, Которым навек восемнадцать — Батальоны домой Никогда не пришедших солдат.

Снег намокший сбрасывают с крыши, Лёд летит по трубам, грохоча. Вновь на Пушкинском бульваре слышу Песенку картавую грача.

Что ещё мне в этом мире надо? Или, может быть, не лично мне Вручена высокая награда — Я живой осталась на войне?

Разве может быть награда выше? — Много ли вернулось нас назад?.. Это счастье — Вдруг сквозь сон услышать, Как капели в дверь Весны стучат!

Снег намокший сбрасывают с крыши, Лёд летит по трубам, грохоча. Вновь на Пушкинском бульваре слышу Песенку картавую грача.

Что ещё мне в этом мире надо? Или, может быть, не лично мне Вручена высокая награда — Я живой осталась на войне?

Разве может быть награда выше? — Много ли вернулось нас назад?.. Это счастье — Вдруг сквозь сон услышать, Как капели в дверь Весны стучат!