Недавний гражданин дряхлеющей Москвы, О друг наш Лонгинов, покинувший — увы! — Бассейной улицы приют уединенный, И Невский, и Пассаж, и клуба кров священный, Где Анненков, чужим наполненный вином, Пред братцем весело виляет животом, Где, не предчувствуя насмешливых куплетов, Недолго процветал строптивый Арапетов, Где, дерзок и красив, и низок, как лакей, Глядится в зеркало Михайло Кочубей, Где пред Авдулиным, играющим зубами, Вращает Мухортов лазурными зрачками, Где, о политике с азартом говоря, Ты виртембергского пугал секретаря И не давал ему в часы отдохновенья Предаться сладкому труду пищеваренья,— Ужель, о Лонгинов, ты бросил нас навек, Любезнейший поэт и редкий человек?
Не ожидали мы такого небреженья. Иль мало мы к тебе питали уваженья? Иль полагаешь ты, что мы забыть могли Того, кем Егунов был стерт с лица земли, Кто немцев ел живьем, как истый сын России, Хотинского предал его родной стихии, Кто верно предсказал Мильгофера судьбу, Кто сукиных сынов тревожил и в гробу, Того, кто, наконец, — о подвиг незабвенный — Поймал за жирный хвост весь причет наш священный? Созданье дивное! Ни времени рука, Ни зависть хитрая лаврового венка С певца Пихатия до той поры не сдернет, Пока последний поп в последний раз не <------>! И что же! нет тебя меж нами, милый друг! И даже — верить ли? — ты ныне свой досуг Меж недостойными безумно убиваешь, В купальне — без штанов — с утра ты заседаешь; Кругом тебя сидят нагие шулера, Пред вами водки штоф, селедка и икра. Вы пьете, плещетесь и пьете вновь до рвоты! Какие слышатся меж вами анекдоты! Какой у вас идет постыдный разговор! И если наконец вмешаешься ты в спор, То подкрепляешь речь не доводом ученым, А <-------------> и потрясаешь оным!
Какое зрелище! Но будущность твоя Еще ужаснее… Так, вижу, вижу я: В газетной комнате, за «Северной пчелою», С разбухшим животом, с отвислою губою, Среди обжорливых и вялых стариков, Тупых политиков и битых игроков Сидишь ты, то икнешь, то поглядишь сонливо… «Эй, Вася! трубочку!» — проговоришь лениво… И тычет в рот тебе он мокрым янтарем, Не обтерев его прилично обшлагом. Куря и нюхая, потея и вздыхая, Вечерней трапезы уныло выжидая, То в карты взглянешь ты задорным игрокам, То Петербург ругнешь, за что не знаешь сам… А там, поужинав, залезешь в колымагу, И повезут домой две клячи холостягу,— Домой, где всюду пыль, нечистота и мрак, И бродит между книг хозяином прусак, И счастие еще, когда не встретит грубо Пришельца позднего из Аглицкого клуба Лихая бабища — ни девка, ни жена… Что ж тут хорошего? Ужели не страшна, О друг наш Лонгинов, такая перспектива? Опомнись, воротись! Разумно и счастливо Ты с нами заживешь, как прежде жили мы. Здесь бойко действуют кипучие умы: Прославлен Мухортов отыскиваньем торфа, Из Вены выгнали барона Мейендорфа, Милютина проект ту пользу произвел, Что в дождь еще никто пролеток не нашел, Языкова процесс примерно разыгрался: Он без копейки был, без денежки остался, Европе возвестил извеснный Соллогуб, Что стал он больше подл, хотя не меньше глуп, А Майков Аполлон, с гнилой своей улыбкой, На днях оподлился — конечно, не ошибкой… И Арапетов сам, тот статский генерал, Пред кем ты так смешно и странно трепетал, Стихами меткими недавно пораженный, Стоит, как тучный бык, обухом потрясенный, И с прежней дерзостью над крутизной чела Уже не высится тюльпан его хохла!
