<Часть первая> УЛИЧНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ Что за славная столица Развеселый Петербург! (Лакейская песня)
I УТРЕННЯЯ ПРОГУЛКА
Слава богу, стрелять перестали! Ни минуты мы нынче не спали, И едва ли кто в городе спал: Ночью пушечный гром грохотал, Не до сна! Вся столица молилась, Чтоб Нева в берега воротилась, И минула большая беда — Понемногу сбывает вода. Начинается день безобразный — Мутный, ветреный, темный и грязный. Ах, еще бы на мир нам с улыбкой смотреть! Мы глядим на него через тусклую сеть, Что как слезы струится по окнам домов От туманов сырых, от дождей и снегов!
Злость берет, сокрушает хандра, Так и просятся слезы из глаз. Нет! Я лучше уйду со двора… Я ушел — и наткнулся как раз На тяжелую сцену. Везли на погост Чей-то вохрой окрашенный гроб Через длинный Исакиев мост. Перед гробом не шли ни родные, ни поп, Не лежала на нем золотая парча, Только, в крышу дощатого гроба стуча, Прыгал град да извозчик-палач Бил кургузым кнутом спотыкавшихся кляч, И вдоль спин побелевших удары кнута Полосами ложились. Съезжая с моста, Зацепила за дроги коляска, стремглав С офицером, кричавшим «пошел!» проскакав, Гроб упал и раскрылся.
«Сердечный ты мой! Натерпелся ты горя живой, Да пришлося терпеть и по смерти… То случился проклятый пожар, То теперь наскакали вдруг — черти! Вот уж подлинно бедный Макар! Дом-то, где его тело стояло, Загорелся,— забыли о нем,— Я схватилась: побились немало, Да спасли-таки гроб целиком, Так опять неудача сегодня! Видно, участь его такова… Расходилась рука-то господня, Не удержишь!..»
Такие слова Говорила бездушно и звонко, Подбежав к мертвецу впопыхах, Провожавшая гроб старушонка, В кацавейке, в мужских сапогах. «Вишь, проклятые! Ехать им тесно!» — Кто он был? — я старуху спросил. «Кто он был? да чиновник, известно; В департаментах разных служил. Петербург ему солон достался: В наводненье жену потерял, Целый век по квартирам таскался И четырнадцать раз погорал. А уж службой себя как неволил! В будни сиднем сидел да писал, А по праздникам ноги мозолил — Всё начальство свое поздравлял. Вот и кончилось тем — простудился! Звал из Шуи родную сестру, Да деньжонок послать поскупился. „Так один,— говорит,— и умру, Не дождусь… кто меня похоронит? Хоть уж ты не оставь, помоги!“ Страх, бывало, возьмет, как застонет! Подари,— говорю,— сапоги, А то, вишь, разошелся дождище! Неравно в самом деле умрешь, В чем пойду проводить на кладбище? Закивал головой…» — Ну и что ж? — «Ну и умер — и больше ни слова: Надо места искать у другова!» — И тебе его будто не жаль? — «Что жалеть! нам жалеть недосужно, Что жалеть? хоронить теперь нужно. Эка, батюшки, страшная даль! Эко времечко!.. Господи боже! Как ни дорого бедному жить, Умирать ему вдвое дороже. На кладбище-то место купить, Да попу, да на гроб, да на свечи…»
Говоря эти грустные речи, До кладбища мы скоро дошли И покойника в церковь внесли. Много их там гуртом отпевалось, Было тесно — и трудно дышалось. Я ушел по кладбищу гулять; Там одной незаметной могилы, Где уснули великие силы, Мне хотелось давно поискать.
Сделав даром три добрые круга, Я у сторожа вздумал спросить. Имя, званье, все признаки друга Он заставил пять раз повторить И сказал: «Нет, такого не знаю; А, пожалуй, примету скажу, Как искать: ты ищи его с краю, Перешедши вон эту межу, И смотри: где кресты — там мещане, Офицеры, простые дворяне; Над чиновником больше плита, Под плитой же бывает учитель, А где нет ни плиты, ни креста, Там, должно быть, и есть сочинитель».
За совет я спасибо сказал, Но могилы в тот день не искал. Я старуху знакомую встретил И покойника с ней хоронил. День, по-прежнему гнил и не светел, Вместо града дождем нас мочил. Средь могил, по мосткам деревянным Довелось нам долгонько шагать. Впереди, под навесом туманным Открывалась болотная гладь: Ни жилья, ни травы, ни кусточка, Всё мертво — только ветер свистит. Вон виднеется черная точка: Это сторож. «Скорее!» — кричит. По танцующим жердочкам прямо Мы направились с гробом туда. Наконец вот и свежая яма, И уж в ней по колено вода! В эту воду мы гроб опустили, Жидкой грязью его завалили, И конец! Старушонка опять Не могла пересилить досады: «Ну, дождался, сердечный, отрады! Что б уж, кажется, с мертвого взять? Да господь, как захочет обидеть, Так обидит: вчера погорал, А сегодня, изволите видеть, Из огня прямо в воду попал!» Я взглянул на нее — и заметил, Что старухе-то жаль бедняка: Бровь одну поводило слегка… Я немым ей поклоном ответил И ушел… Я доволен собой, Я недаром на улицу вышел: Я хандру разогнал — и смешной Каламбур на кладбище услышал, Подготовленный жизнью самой…
II ДО СУМЕРЕК
1
Ветер что-то удушлив не в меру, В нем зловещая нота звучит, Всё холеру — холеру — холеру — Тиф и всякую немочь сулит! Все больны, торжествует аптека И варит свои зелья гуртом; В целом городе нет человека, В ком бы желчь не кипела ключом; Муж, супругою страстно любимый, В этот день не понравится ей, И преступник, сегодня судимый, Вдвое больше получит плетей. Всюду встретишь жестокую сцену,— Полицейский, не в меру сердит, Тесаком, как в гранитную стену, В спину бедного Ваньки стучит. Чу! визгливые стоны собаки! Вот сильней,— видно, треснули вновь… Стали греться — догрелись до драки Два калашника… хохот — и кровь!
2
Под жестокой рукой человека Чуть жива, безобразно тоща, Надрывается лошадь-калека, Непосильную ношу влача. Вот она зашаталась и стала. «Ну!» — погонщик полено схватил (Показалось кнута ему мало) — И уж бил ее, бил ее, бил! Ноги как-то расставив широко, Вся дымясь, оседая назад, Лошадь только вздыхала глубоко И глядела… (так люди глядят, Покоряясь неправым нападкам). Он опять: по спине, по бокам, И, вперед забежав, по лопаткам И по плачущим, кротким глазам! Всё напрасно. Клячонка стояла, Полосатая вся от кнута, Лишь на каждый удар отвечала Равномерным движеньем хвоста. Это праздных прохожих смешило, Каждый вставил словечко свое, Я сердился — и думал уныло: «Не вступиться ли мне за нее? В наше время сочувствовать мода, Мы помочь бы тебе и не прочь, Безответная жертва народа,— Да себе не умеем помочь!» А погонщик недаром трудился — Наконец-таки толку добился! Но последняя сцена была Возмутительней первой для взора: Лошадь вдруг напряглась — и пошла Как-то боком, нервически скоро, А погонщик при каждом прыжке, В благодарность за эти усилья, Поддавал ей ударами крылья И сам рядом бежал налегке.
3
Я горячим рожден патриотом, Я весьма терпеливо стою, Если войско, несметное счетом, Переходит дорогу мою. Ускользнут ли часы из кармана, До костей ли прохватит мороз Под воинственный гром барабана, Не жалею: я истинный Росс! Жаль, что нынче погода дурная, Солнца нет, кивера не блестят И не лоснится масть вороная Лошадей… Только сабли звенят; На солдатах едва ли что сухо, С лиц бегут дождевые струи, Артиллерия тяжко и глухо Подвигает орудья свои. Всё молчит. В этой раме туманной Лица воинов жалки на вид, И подмоченный звук барабанный Словно издали жидко гремит…
4
Прибывает толпа ожидающих, Сколько дрожек, колясок, карет! Пеших, едущих, праздно зевающих Счету нет! Тут квартальный с захваченным пьяницей, Как Федотов его срисовал; Тут старуха с аптечною сткляницей, Тут жандармский седой генерал; Тут и дама такая сердитая — Открывай ей немедленно путь! Тут и лошадь, недавно побитая: Бог привел и ее отдохнуть! Смотрит прямо в окошко каретное, На стекле надышала пятно. Вот лицо, молодое, приветное, Вот и ручка,— раскрылось окно, И погладила клячу несчастную Ручка белая… Дождь зачастил, Словно спрятаться ручку прекрасную Поскорей торопил. Тут бедняк итальянец с фигурами, Тут чухна, продающий грибы, Тут рассыльный Минай с корректурами. «Что, старинушка, много ходьбы?» — « Много было до сорок девятого; Отдохнули потом… да опять С пятьдесят этак прорвало с пятого, Успевай только ноги таскать! — «А какие ты носишь издания?» — Пропасть их — перечесть мудрено. Я „Записки“ носил с основания, С „Современником“ нянчусь давно: То носил к Александру Сергеичу, А теперь уж тринадцатый год Всё ношу к Николай Алексеичу,— На Литейной живет. Слог хорош, а жиденько издание, Так, оберточкой больше берут. Вот „Записки“ — одно уж название! Но и эти, случается, врут. Всё зарезать друг дружку стараются. Впрочем, нас же надуть норовят: В месяц тридцать листов обещаются, А рассыльный таскай шестьдесят! Знай ходи — то в Коломну, то к Невскому, Даже Фрейганг устанет марать: «„Объяви,— говорит,— ты Краевскому, Что я больше не стану читать!..“ Вот и нынче несу что-то спешное — Да пускай подождут, не впервой. Эх, умаялось тело-то грешное!..— «Да, пора бы тебе на покой». — То-то нет! говорили мне многие, Даже доктор (в тридцатом году Я носил к нему «Курс патологии»): „Жить тебе, пока ты на ходу!“ И ведь точно: сильней нездоровится, Коли в праздник ходьба остановится: Ноет спинушка, жилы ведет! Я хожу уж полвека без малого, Человека такого усталого Не держи — пусть идет! Умереть бы привел бог со славою, Отдохнуть отдохнем, потрудясь…— Принял позу старик величавую, На Исакия смотрит, крестясь. Мне понравилась речь эта странная. «Трудно дело твое!» — я сказал. — Дела нет, а ходьба беспрестанная, Зато город я славно узнал! Знаю, сколько в нем храмов считается, В каждой улице сколько домов, Сколько вывесок, сколько шагов (Так, идешь да считаешь, случается). Грешен, знаю число кабаков. Что ни есть в этом городе жителей, Всех по времени вызнал с лица.— «Ну, а много видал сочинителей?» — День считай — не дойдешь до конца, Чай, и счет потерял в литераторах! Коих помню — пожалуй, скажу. При царице, при трех императорах К ним ходил… при четвертом хожу: Знал Булгарина, Греча, Сенковского, У Воейкова долго служил, В Шепелевском сыпал у Жуковского И у Пушкина в Царском гостил. Походил я к Василью Андреичу, Да гроша от него не видал, Не чета Александру Сергеичу — Тот частенько на водку давал. Да зато попрекал всё цензурою: Если красные встретит кресты, Так и пустит в тебя корректурою: Убирайся, мол, ты! Глядя, как человек убивается, Раз я молвил: сойдет-де и так! „Это кровь,— говорит,— проливается,— Кровь моя,— ты дурак!..“ —
5
Полно ждать! за последней колонною Отсталые прошли, И покрытого красной попоною В заключенье коня провели. Торжествуя конец ожидания, Кучера завопили «пади!» Всё спешит. «Ну, старик, до свиданья, Коли нужно идти, так иди!!!»
6
Я, продрогнув, домой побежал. Небо, видно, сегодня не сжалится: Только дождь перестал, Снег лепешками крупными валится! Город начал пустеть — и пора! Только бедный да пьяный шатаются, Да близ медной статуи Петра, У присутственных мест дожидаются Сотни сотен крестьянских дровней И так щедро с небес посыпаются, Что за снегом не видно людей. Чу! рыдание баб истеричное! Сдали парня?.. Жалей не жалей, Перемелется — дело привычное! Злость-тоску мужики на лошадках сорвут, Коли денежки есть — раскошелятся И кручинушку штофом запьют, А слезами-то бабы поделятся! По ведерочку слез на сестренок уйдет, С полведра молодухе достанется, А старуха-то мать и без меры возьмет — И без меры возьмет — что останется!
III СУМЕРКИ
Говорят, еще день. Правда, я не видал, Чтобы месяц свой рог золотой показал, Но и солнца не видел никто. Без его даровых, благодатных лучей Золоченые куполы пышных церквей И вся роскошь столицы — ничто. Надо всем, что ни есть: над дворцом и тюрьмой, И над медным Петром, и над грозной Невой, До чугунных копей на воротах застав (Что хотят ускакать из столицы стремглав) — Надо всем распростерся туман. Душный, стройный, угрюмый, гнилой, Некрасив в эту пору наш город большой, Как изношенный фат без румян…
Наша улица — улиц столичных краса, В ней дома всё в четыре этажа, Не лазурны над ней небеса, Да зато процветает продажа. Сверху донизу вывески сплошь Покрывают громадные стены, Сколько хочешь тут немцев найдешь — Из Берлина, из Риги, из Вены. Всё соблазны, помилуй нас бог! Там перчатка с руки великана, Там торчит Веллингтонов сапог, Там с открытою грудью Диана, Даже ты, Варсонофий Петров, Подле вывески «Делают гробы» Прицепил полуженные скобы И другие снаряды гробов, Словно хочешь сказать: «Друг прохожий! Соблазнись — и умри поскорей!» Человек ты, я знаю, хороший, Да многонько родил ты детей — Непрестанные нужны заказы… Ничего! обеспечен твой труд, Бедность гибельней всякой заразы — В нашей улице люди так мрут, Что по ней то и знай на кладбища, Как в холеру, тащат мертвецов: Холод, голод, сырые жилища — Не робей, Варсонофий Петров!..
В нашей улице жизнь трудовая: Начинают ни свет ни заря Свой ужасный концерт, припевая, Токари, резчики, слесаря, А в ответ им гремит мостовая! Дикий крик продавца-мужика, И шарманка с пронзительным воем, И кондуктор с трубой, и войска, С барабанным идущие боем, Понуканье измученных кляч, Чуть живых, окровавленных, грязных, И детей раздирающий плач На руках у старух безобразных — Всё сливается, стонет, гудет, Как-то глухо и грозно рокочет, Словно цепи куют на несчастный народ, Словно город обрушиться хочет. Давка, говор… (о чем голоса? Всё о деньгах, о нужде, о хлебе) Смрад и копоть. Глядишь в небеса, Но отрады не встретишь и в небе.
Этот омут хорош для людей, Расставляющих ближнему сети, Но не жалко ли бедных детей! Вы зачем тут, несчастные дети? Неужели душе молодой Уж знакомы нужда и неволя? Ах, уйдите, уйдите со мной В тишину деревенского поля! Не такой там услышите шум,— Там шумит созревающий колос, Усыпляя младенческий ум И страстей преждевременный голос. Солнце, воздух, цветов аромат — Это всех поколений наследство, За пределами душных оград Проведете вы сладкое детство. Нет! вам красного детства не знать, Не прожить вам покойно и честно. Жребий ваш… но к чему повторять То, что даже ребенку известно?
На спине ли дрова ты несешь на чердак, Через лоб протянувши веревку, Грош ли просишь, идешь ли в кабак, Задают ли тебе потасовку — Ты знаком уже нам, петербургский бедняк, Нарисованный ловкою кистью В модной книге,— угрюмый, худой, Обессмысленный дикой корыстью, Страхом, голодом, мелкой борьбой. Мы довольно похвал расточали, И довольно сплели мы венков Тем, которые нам рисовали Любопытную жизнь бедняков. Где ж плоды той работы полезной? Увидав, как читатель иной Льет над книгою слезы рекой, Так и хочешь сказать: «Друг любезный, Не сочувствуй ты горю людей, Не читай ты гуманных книжонок, Но не ставь за каретой гвоздей, Чтоб, вскочив, накололся ребенок!»
