Гомер. «Одиссея» : Евриклея узнает Одиссея по рубцу (отрывок)

В этом эпизоде возвращение Одиссея на родину становится по-настоящему личным: героя узнаёт не жена и не сын, а старая кормилица Евриклея. Она омывает ноги незнакомому страннику и нащупывает рубец, оставшийся с детства. Телесный знак оказывается сильнее изменившейся внешности и долгой разлуки.

Мгновение узнавания вызывает у Евриклеи сразу «веселье и горе»: радость оттого, что воспитанный ею человек жив и вернулся, и боль от пережитых лет. Но радость нельзя открыто выразить. Одиссей требует молчания, потому что его возвращение должно пока остаться тайной: в доме хозяйничают женихи Пенелопы. Поэтому сцена движется от внезапного, почти семейного порыва к суровому самообладанию. Настроение отрывка напряжённое, однако в верности Евриклеи и её твёрдом ответе чувствуется надёжная человеческая близость.

Главный образ отрывка — рубец на ноге Одиссея. Это не просто примета, по которой можно опознать человека. Рубец хранит прошлое героя, его раннюю жизнь, известную кормилице, и связывает того, кто явился в дом как безымянный странник, с её «золотым дитя». Внешность может обмануть, имя может быть скрыто, но след пережитого на теле нельзя отменить. Узнавание происходит через прикосновение: Евриклея «ощупав руками» понимает истину раньше, чем получает словесное признание.

Реакция старушки передана через быстрые физические детали: она отдёргивает руки, нога падает в таз, звенит «медь», проливается вода. Домашняя, тихая процедура омовения вдруг нарушается шумом и движением. Этот малый беспорядок отражает внутреннее потрясение: тайна едва не становится явной. Особенно выразительно соединение противоположных чувств: «веселье и горе проникли старушку». Радость возвращения неотделима от памяти о разлуке, опасности и страданиях, которые пришлось перенести Одиссею и его близким.

Взгляд Евриклеи, обращённый к Пенелопе, показывает естественное желание немедленно разделить весть с госпожой. Однако Пенелопа «не могла ничего… видеть»: её внимание удерживает Паллада. В пределах сюжета это вмешательство богини сохраняет тайну. В более широком смысле эпизод подчёркивает, что возвращение героя ещё не может стать общим и открытым событием. Узнавание совершается частично и постепенно; Одиссею предстоит самому выбрать время, когда правда будет явлена всем.

Резкий жест героя — он удерживает няню за горло и велит: «Ни слова!» — может звучать жестоко. Но он раскрывает не отсутствие чувства, а крайнюю опасность положения. Одиссей вернулся не в мирный дом: женихи захватили его пространство и угрожают его семье. Слова о будущем суде над рабынями напоминают, что молчание нужно не ради игры в переодевание, а ради подготовки расплаты и восстановления порядка. При этом угроза Евриклее намеренно сурова: герой проверяет, способна ли она удержать тайну.

Ответ старушки меняет тон сцены. Она не обижается и не оправдывается слезами, а утверждает свою верность: её сердце «тверда», а воля «упорна», она будет молчать «постоянней, чем камень». Камень и железо здесь обозначают не холодность, а надёжность. Евриклея предлагает практическую помощь: назвать рабынь, чтобы Одиссей различил «худых и порочных» и «добрых и честных». Финал важен тем, что Одиссей отказывается от лишних сведений и говорит: «Произволу богов предадим остальное». Человеческая верность и предусмотрительность необходимы, но окончательный исход в эпическом мире зависит также от воли богов.

• Эту-то рану — рубец; частица -то усиливает указание именно на эту, известную рану.
• покорствовал голос — голос не слушался от сильного волнения.
• Паллада — другое имя богини Афины, покровительницы Одиссея.
• приневолив — заставив, вынудив подойти.
• претерпевши немало — перенёсши множество бед и испытаний.
• Дий — Зевс; эпитет или поэтическое наименование верховного бога.
• женихов многобуйных — многочисленных дерзких и буйных женихов Пенелопы.
• Сыну Лаэртову — Одиссею, названному по имени отца Лаэрта.
• худых и порочных — здесь худых значит дурных, нравственно негодных, а не бедных или слабых.
• Произволу богов предадим остальное — предоставим дальнейший ход событий воле богов.

Перед нами фрагмент XIX песни «Одиссеи», древнегреческой эпической поэмы, традиционно связываемой с именем Гомера. Оригинал предположительно относится к VIII веку до н. э. В этой части поэмы Одиссей после долгих странствий уже находится на Итаке, но приходит в собственный дом в облике странника: открыто назвать себя значило бы немедленно столкнуться с женихами Пенелопы. Поэтому мотив узнавания здесь не завершает действие, а усиливает ожидание развязки.

Текст дан в переводе Василия Жуковского. По сведениям Poetry Land, перевод «Одиссеи» создавался в 1842–1849 годах; для данного отрывка указана дата 1849. Жуковский сохраняет размеренное, торжественное эпическое звучание длинной строки и употребляет слова, которые для современного читателя могут быть архаичными: «внемленье», «приневолив», «Зевес», «Дий». Такие формы не следует принимать за неточность: они составляют поэтический язык русского перевода XIX века.

Для гомеровского мира важны родственные и домашние связи, верность дому, гостеприимство и справедливое воздаяние. Евриклея — не случайная служанка, а кормилица, то есть женщина, воспитавшая Одиссея с детства. Потому её узнавание имеет особый вес. Одновременно поэма постоянно показывает участие богов в человеческих делах: Афина удерживает внимание Пенелопы, а Одиссей связывает будущую победу с помощью Зевса. Точные обстоятельства выбора Жуковским именно этого эпизода в предоставленных сведениях не указаны.

Dieser Abschnitt stammt aus dem 19. Gesang der Odyssee. Odysseus ist nach zwanzig Jahren nach Ithaka zurückgekehrt, gibt sich in seinem eigenen Haus aber noch als fremder Bettler aus. Seine alte Amme Eurykleia wäscht ihm die Füße. Als sie eine alte Narbe ertastet, erkennt sie ihn sofort. Die Narbe ist mehr als ein äußeres Erkennungszeichen: Sie bewahrt die gemeinsame Erinnerung an seine Kindheit und überbrückt die lange Trennung.

Der Schock wird körperlich dargestellt. Eurykleia zieht die Hände zurück, der Fuß stößt den Wasserkrug um, Metall klingt, Wasser fließt auf den Boden. Die kleine häusliche Szene gerät aus dem Gleichgewicht, weil eine große Wahrheit plötzlich sichtbar wird. Ihre Freude und ihr Schmerz erscheinen zugleich: Odysseus lebt und ist da, doch seine Rückkehr erinnert auch an alle verlorenen Jahre.

Eurykleia möchte Penelope sofort informieren. Die Göttin Pallas Athene lenkt Penelopes Aufmerksamkeit jedoch ab. In der Welt des Epos sind Götter nicht bloß Symbole; sie greifen tatsächlich in den Ablauf ein. Odysseus zwingt seine Amme zum Schweigen, denn die Freier Penelopes beherrschen sein Haus und wären für ihn eine unmittelbare Gefahr. Seine scharfe Warnung zeigt die Härte seiner Lage und seiner geplanten Vergeltung.

Der deutsche Leser sollte beachten, dass der russische Text eine Übersetzung von Wassili Schukowski aus den Jahren 1842 bis 1849 ist. Die feierliche Satzstellung und Wörter wie Dii für Zeus oder Pallas für Athene gehören zu diesem gehobenen epischen Ton. Eurykleias Antwort macht ihre Treue deutlich: Sie verspricht, fester als Stein und Eisen zu schweigen. Das Ende verbindet menschliche Klugheit mit dem Vertrauen auf den Willen der Götter.

This passage comes from Book 19 of the Odyssey. Odysseus has returned to Ithaca after twenty years away, but he has entered his own household disguised as an unknown beggar. His elderly nurse, Eurycleia, washes his feet. When her hands find an old scar on his leg, she recognizes him. The scar is not merely a useful clue: it preserves a memory of Odysseus’s childhood and proves a bond that time, disguise, and separation have not erased.

The recognition is shown through sudden physical disturbance. Eurycleia jerks her hands away; the foot slips into the basin; bronze rings and water spills. An ordinary domestic action is overturned by an overwhelming discovery. Her feelings are deliberately mixed: she experiences both joy and grief. She has found the child she once raised, but his return also brings back the pain of his long absence.

Eurycleia naturally wants to tell Penelope. Yet Pallas, another name for Athena, diverts Penelope’s attention. In Homeric epic, divine intervention is a real force within the plot, not simply a metaphor. Odysseus insists that Eurycleia remain silent because Penelope’s suitors have taken control of his house. His threatening words reveal how dangerous his position still is and prepare the reader for the punishment of the suitors and their allies.

The Russian wording is Vasily Zhukovsky’s nineteenth-century translation, completed as part of his Odyssey translation of 1842–1849. Its elevated syntax and names such as Dii for Zeus give it an archaic, ceremonial epic sound. Eurycleia’s answer is crucial: she does not merely weep but promises steadfast secrecy, comparing her resolve to stone and iron. The final line joins careful human planning to the uncertain will of the gods.