Был удалец и отважный наездник Роллон; С шайкой своей по дорогам разбойничал он. Раз, запоздав, он в лесу на усталом коне Ехал, и видит, часовня стоит в стороне.
Лес был дремучий, и был уж полуночный час; Было темно, так темно, что хоть выколи глаз; Только в часовне лампада горела одна, Бледно сквозь узкие окна светила она.
«Рано ещё на добычу, — подумал Роллон, — Здесь отдохну», — и в часовню пустынную он Входит; в часовне, он видит, гробница стоит; Трепетно, тускло над нею лампада горит.
Сел он на камень, вздремнул с полчаса и потом Снова поехал лесным одиноким путём. Вдруг своему щитоносцу сказал он: «Скорей Съезди в часовню; перчатку оставил я в ней».
Посланный, бледен как мёртвый, назад прискакал. «Этой перчаткой другой завладел, — он сказал. — Кто-то нездешний в часовне на камне сидит; Руку он всунул в перчатку и страшно глядит;
Треплет и гладит перчатку другой он рукой; Чуть я со страха не умер от встречи такой». — «Трус!» — на него запальчи́во Роллон закричал, Шпорами стиснул коня и назад поскакал.
Смело на страшного гостя ударил Роллон: Отнял перчатку свою у нечистого он. «Если не хочешь одной мне совсем уступить, Обе ссуди мне перчатки хоть год поносить», —
Молвил нечистый; а рыцарь сказал ему: «На! Рад испытать я, заплатит ли долг сатана; Вот тебе обе перчатки; отдай через год». — «Слышу; прости, до свиданья», — ответствовал тот.
Выехал в поле Роллон; вдруг далёкий петух Крикнул, и топот коней поражает им слух. Робость Роллона взяла; он глядит в темноту: Что-то ночную наполнило вдруг пустоту;
Что-то в ней движется; ближе и ближе; и вот Чёрные рыцари едут попарно; ведёт Сзади слуга в поводах вороного коня; Чёрной попоной покрыт он; глаза из огня.
С дрожью невольной спросил у слуги паладин: «Кто вороного коня твоего господин?» — «Верный слуга моего господина, Роллон. Ныне лишь парой перчаток расчёлся с ним он;
Скоро отдаст он иной, и последний, отчёт; Сам он поедет на этом коне через год». Так отвечав, за другими последовал он. «Горе мне! — в страхе сказал щитоносцу Роллон. —
Слушай, тебе я коня моего отдаю; С ним и всю сбрую возьми боевую мою: Ими отныне, мой верный товарищ, владей; Только молись о душе осуждённой моей».
В ближний пришед монастырь, он прио́ру сказал: Страшный я грешник, но бог мне покаяться дал. Ангельский чин я ещё недостоин носить; Служкой простым я желаю в обители быть».
«Вижу, ты в шпорах, конечно бывал ездоком; Будь же у нас на конюшне, ходи за конём». Служит Роллон на конюшне, а время идёт; Вот наконец совершился ровнёхонько год.
Вот наступил уж и вечер последнего дня; Вдруг привели в монастырь молодого коня: Статен, красив, но ещё не объезжен был он. Взять дикаря за узду подступает Роллон.
Взвизгнул, вскочив на дыбы, разъярившийся конь; Грива горой, из ноздрей, как из печи, огонь; В сердце Роллона ударил копытами он; Умер, и разу вздохнуть не успевши, Роллон.
Вырвавшись, конь убежал, и его не нашли. К ночи, как до́лжно, Роллона отцы погребли. В полночь к могиле ужасный ездок прискакал; Чёрного, злого коня за узду он держал;
Пара перчаток висела на чёрном седле. Жалобно охнув, Роллон повернулся в земле; Вышел из гроба, со вздохом перчатки надел, Сел на коня, и как вихорь с ним конь улетел.
