Poetry Land

Ничего нет печальней июня того, Что сгорел, как дрова в очаге… Не забуду, как руку отца моего Я сжимал на прощанье в руке.

Перед тем, как навеки закрылись глаза, Что полны были смертной тоски, Он привстал на мгновенье и тихо сказал Напоследок: «Детей береги!».

Восходящее солнце и в небе звезда, И могучий поток и ручей, Повторяли, как эхо, за ним сквозь года Каждый день: «Берегите детей!».

Когда мамы не стало, я был далеко, В круговерти событий и дел. Но стоит у меня до сих пор в горле ком, Что проститься я с ней не успел.

И когда я склоняюсь над скорбной плитой, Слезы горя смахнув со щеки, Мне как будто бы чудится голос родной: «Мой сыночек, детей береги!».

В грохотании грома я слышу его, В суматохе стремительных дней… Для меня нет важней завещанья того – Тихих слов: «Берегите детей!».

Написал бы их на колыбелях земных, Их на ножнах бы я начертал… Чтоб с зари до заката читали вы их, Отложив смертоносный кинжал.

Много песен на свете, но только одна, Повторяется в жизни моей. Не смолкает на горском пандуре струна Каждый час: «Берегите детей!».

Видел я, как орел, беззащитных птенцов Учит крылья свои расправлять, Если б он научил нерадивых отцов Так с потомством своим поступать.

Этот мир, как открытая рана в груди, Не зажить никогда уже ей. Но твержу я, как будто молитву в пути Каждый миг: «Берегите детей!».

Всех, творящих намазы, прошу об одном – Прихожан всех на свете церквей: «Позабудьте про распри, храните свой дом И своих беззащитных детей!»

От болезней, от мести, от страшной войны, От пустых сумасбродных идей. И кричать мы всем миром сегодня должны Лишь одно: «Берегите детей!»

Знай, мой друг, вражде и дружбе цену И судом поспешным не греши. Гнев на друга, может быть, мгновенный, Изливать покуда не спеши.

Может, друг твой сам поторопился И тебя обидел невзначай. Провинился друг и повинился - Ты ему греха не поминай.

Люди, мы стареем и ветшаем, И с теченьем наших лет и дней Легче мы своих друзей теряем, Обретаем их куда трудней.

Если верный конь, поранив ногу, Вдруг споткнулся, а потом опять, Не вини его - вини дорогу И коня не торопись менять.

Люди, я прошу вас, ради бога, Не стесняйтесь доброты своей. На земле друзей не так уж много: Опасайтесь потерять друзей.

Я иных придерживался правил, В слабости усматривая зло. Скольких в жизни я друзей оставил, Сколько от меня друзей ушло.

После было всякого немало. И, бывало, на путях крутых Как я каялся, как не хватало Мне друзей потерянных моих!

И теперь я всех вас видеть жажду, Некогда любившие меня, Мною не прощенные однажды Или не простившие меня.

Бывает в жизни все наоборот. Я в этом убеждался не однажды: Дожди идут, хоть поле солнца ждет, Пылает зной, а поле влаги жаждет. Приходит приходящее не в срок. Нежданными бывают зло и милость. И я тебя не ждал и ждать не мог В тот день, когда ты в жизнь мою явилась. И сразу по-другому все пошло, Стал по-иному думать, жить и петь я. Что в жизни все случиться так могло, Не верится мне два десятилетья. Порой судьба над нами шутит зло. И как же я? Мне просто повезло.

Поэзия, ты сильным не слуга, Ты защищала тех, кто был унижен, Ты прикрывала всех, кто был обижен, Во власть имущем видела врага.

Поэзия, с тобой нам не к лицу За сильным возвышать свой голос честный, Ты походить не можешь на невесту, Которую корысть ведет к венцу.

Трудно жить, навеки Мать утратив. Нет счастливей нас, чья мать жива. Именем моих погибших братьев Вдумайтесь, молю, в мои слова.

Как бы ни манил вас бег событий, Как ни влек бы в свой водоворот, Пуще глаза маму берегите, От обид, от тягот и забот.

Боль за сыновей, подобно мелу, Выбелит ей косы до бела. Если даже сердце очерствело, Дайте маме капельку тепла.

Если сердцем стали вы суровы, Будьте, дети, ласковее с ней. Берегите мать от злого слова. Знайте: дети ранят всех больней!

Если ваши матери устали, Добрый отдых вы им дать должны. Берегите их от черных шалей, Берегите женщин от войны!

Мать умрет, и не изгладить шрамы, Мать умрет, и боли не унять. Заклинаю: берегите маму, Дети мира, берегите мать!

Я в сотню девушек влюблен, Они везде, повсюду, Они и явь, они и сон, Я век их помнить буду. Я помню давнюю весну: Мальчишка босоногий, Я встретил девочку одну С кувшином на дороге. Казалось, девочка была Совсем, как тот кувшин, мала. Вода была холодной в нем – Я знал наверняка, – Но обожгла меня огнем Вода из родника. Таил насмешку быстрый взор… Ее люблю я до сих пор.

А позже – в стужу и весной У сизых волн каспийских Я брел за девушкой одной, Не подходя к ней близко. Ходил за ней я как во сне, По улицам кружа, А чтоб увидеть тень в окне Второго этажа, Влезал я на высокий клен... Я до сих пор в нее влюблен.

Не позабыть, пока живу, Мне девушки одной, Что как-то ехала в Москву В одном купе со мной. Спасибо, дорогой кассир, Что дал места нам рядом, Что с ней в одно окно на мир Одним смотрели взглядом. Так, рядом с ней, вдвоем, без слов Всю жизнь я ехать был готов.

Мне злая девушка одна И до сих пор мила, Что, раздражения полна, Стихи мои рвала.

Люблю я взгляд веселых глаз Одной девчонки милой, Что в восхищенье столько раз Стихи мои хвалила.

Я в злую девушку влюблен, В простую девушку влюблен, И в очень строгую влюблен, И в недотрогу я влюблен, И в равнодушную влюблен, И в девушку смешливую, И я в послушную влюблен, Влюблен я и в строптивую. Я в каждом городе влюблен, На всех путях-маршрутах, В студенток разных я влюблен Всех курсов института. Своей любовью окрылен, Их всех зову я «милой», – Я в сотню девушек влюблен С одной и той же силой.

Но ты мрачнеешь – неспроста! Ты даже с места встала. «Ах значит, я одна из ста? Спасибо, я не знала!..»

Я отвечаю: нет, постой, Мой друг, все сто в тебе одной! Сто разных девушек в тебе, А ты одна в моей судьбе!..

Когда бежал я у села Мальчишкой босоногим, Ведь это ты с кувшином шла По узенькой дороге.

А в городе, средь суеты, Где Каспия прибой, Не замечала разве ты, Как шел я за тобой? Потом – ты помнишь стук колес И поезд, что в Москву нас вез? Сто девушек – то ты сама, Ты их вместила всех, В тебе – и лето и зима, В тебе – печаль и смех. Порой ты равнодушная, Бываешь злой – не скрою, Порою ты послушная И нежная порою... Куда бы ни летела ты, Я за тобой летел, Чего б ни захотела ты, Добыть тебе хотел. С тобою шли мы по горам, Где туч стада лежали, И к самым разным городам Мы вместе подъезжали.

Я в сотню девушек влюблен С одной и той же силой... Тебя, любовью окрылен, Сто раз зову я «милой».

В тебе сто девушек любя, В сто раз сильней люблю тебя!

Когда я, объездивший множество стран, Усталый, с дороги домой воротился, Склонясь надо мною, спросил Дагестан: «Не край ли далекий тебе полюбился?»

На гору взошел я и с той высоты, Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил: «Немало краев повидал я, но ты По-прежнему самый любимый на свете.

Я, может, в любви тебе редко клянусь, Не ново любить, но и клясться не ново, Я молча люблю, потому что боюсь: Поблекнет стократ повторенное слово.

И если тебе всякий сын этих мест, Крича, как глашатай, в любви будет клясться, То каменным скалам твоим надоест И слушать, и эхом в дали отзываться.

Когда утопал ты в слезах и крови, Твои сыновья, говорившие мало, Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви Звучала жестокая песня кинжала.

И после, когда затихали бои, Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей Клялись молчаливые дети твои Стучащей киркой и косою звенящей.

Веками учил ты и всех и меня Трудиться и жить не шумливо, но смело, Учил ты, что слово дороже коня, А горцы коней не седлают без дела.

И все же, вернувшись к тебе из чужих, Далеких столиц, и болтливых и лживых, Мне трудно молчать, слыша голос твоих Поющих потоков и гор горделивых».

Всегда во сне нелепо всё и странно. Приснилась мне сегодня смерть моя. В полдневный жар в долине Дагестана С свинцом в груди лежал недвижно я.

Звенит река, бежит неукротимо. Забытый и не нужный никому, Я распластался на земле родимой Пред тем, как стать землею самому.

Я умираю, но никто про это Не знает и не явится ко мне, Лишь в вышине орлы клекочут где-то И стонут лани где-то в стороне.

И чтобы плакать над моей могилой О том, что я погиб во цвете лет, Ни матери, ни друга нет, ни милой, Чего уж там – и плакальщицы нет.

Так я лежал и умирал в бессилье И вдруг услышал, как невдалеке Два человека шли и говорили На мне родном, аварском языке.

В полдневный жар в долине Дагестана Я умирал, а люди речь вели О хитрости какого-то Гасана, О выходках какого-то Али.

И, смутно слыша звук родимой речи, Я оживал, и наступил тот миг, Когда я понял, что меня излечит Не врач, не знахарь, а родной язык.

Кого-то исцеляет от болезней Другой язык, но мне на нем не петь, И если завтра мой язык исчезнет, То я готов сегодня умереть.

Я за него всегда душой болею, Пусть говорят, что беден мой язык, Пусть не звучит с трибуны ассамблеи, Но, мне родной, он для меня велик.

И чтоб понять Махмуда, мой наследник Ужели прочитает перевод? Ужели я писатель из последних, Кто по-аварски пишет и поёт?

Я жизнь люблю, люблю я всю планету, В ней каждый, даже малый уголок, А более всего Страну Советов, О ней я по-аварски пел как мог.

Мне дорог край цветущий и свободный, От Балтики до Сахалина – весь. Я за него погибну где угодно, Но пусть меня зароют в землю здесь!

Чтоб у плиты могильной близ аула Аварцы вспоминали иногда Аварским словом земляка Расула – Преемника Гамзата из Цада.

По-русски "мама", по-грузински "нана", А по-аварски - ласково "баба". Из тысяч слов земли и океана У этого особая судьба.

Став первым словом в год наш колыбельный, Оно порой входило в дымный круг И на устах солдата в час смертельный Последним зовом становилось вдруг.

На это слово не ложатся тени, И в тишине, наверно, потому Слова другие, преклонив колени Желают исповедаться ему.

Родник, услугу оказав кувшину, Лепечет это слово оттого, Что вспоминает горную вершину - Она прослыла матерью его.

И молния прорежет тучу снова, И я услышу, за дождём следя, Как, впитываясь в землю, это слово Вызванивают капельки дождя.

Тайком вздохну, о чём-нибудь горюя, И, скрыв слезу при ясном свете дня: "Не беспокойся, - маме говорю я, - Всё хорошо, родная, у меня".

Тревожится за сына постоянно, Святой любви великая раба. По-русски "мама", по-грузински "нана", И по-аварски - ласково "баба".

Мне кажется порою, что солдаты, С кровавых не пришедшие полей, Не в землю эту полегли когда-то, А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних Летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сегодня, предвечернею порою, Я вижу, как в тумане журавли Летят своим определенным строем, Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный И выкликают чьи-то имена. Не потому ли с кличем журавлиным От века речь аварская сходна?

Летит, летит по небу клин усталый - Летит в тумане на исходе дня, И в том строю есть промежуток малый - Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей Я поплыву в такой же сизой мгле, Из-под небес по-птичьи окликая Всех вас, кого оставил на земле.

Воспеваю то, что вечно ново. И хотя совсем не гимн пою, Но в душе родившееся слово Обретает музыку свою.

И, моей не подчиняясь воле, Рвется к звездам, ширится окрест… Музыкою радости и боли Он гремит – души моей оркестр.

Но когда скажу я, как впервые, Это Слово-Чудо, Слово-Свет, – Встаньте, люди! Павшие, живые! Встаньте, дети бурных наших лет!

Встаньте, сосны векового бора! Встаньте, распрямитесь, стебли трав! Встаньте, все цветы!.. И встаньте, горы, Небо на плечах своих подняв!

Встаньте все и выслушайте стоя Сохраненное во всей красе Слово это – древнее, святое! Распрямитесь! Встаньте!.. Встаньте все!

Как леса встают с зарею новой, Как травинки рвутся к солнцу ввысь, Встаньте все, заслышав это слово, Потому что в слове этом – жизнь.

Слово это – зов и заклинанье, В этом слове – сущего душа. Это – искра первая сознанья, Первая улыбка малыша.

Слово это пусть всегда пребудет И, пробившись сквозь любой затор, Даже в сердце каменном пробудит Заглушенной совести укор.

Слово это сроду не обманет, В нем сокрыто жизни существо. В нем – исток всего. Ему конца нет. Встаньте!.. Я произношу его: «Мама!»

День ушел, как будто скорый поезд, Сядь к огню, заботы отложи. Я тебе не сказочную повесть Рассказать хочу, Омар-Гаджи.

В том краю, где ты, кавказский горец, Пил вино когда-то из пиал, Знаменитый старый стихотворец На больничной койке умирал.

И, превозмогающий страданья, Вспоминал, как, на закате дня К женщине скакавший на свиданье, Он загнал арабского коня.

Но зато в шатре полночной сини Звезды увидал в ее зрачках, А теперь лежал, привстать не в силе, С четками янтарными в руках.

Почитаем собственным народом, Не корил он, не молил врачей. Приходили люди с горным медом И с водой целительных ключей.

Зная тайну лекарей Тибета, Земляки, пустившись в дальний путь, Привезли лекарство для поэта, Молодость способное вернуть.

Но не стал он пить лекарство это И прощально заявил врачу: - Умирать пора мне! Песня спета, Ничего от жизни не хочу.

И когда день канул, как в гробницу, Молода, зазывна и смела, Прикатила женщина в больницу И к врачу дежурному прошла.

И услышал он: Теперь поэту Только я одна могу помочь, Как бы ни прибегли вы к запрету, Я войду к поэту в эту ночь!

И, под стать загадочному свету, Молода, как тонкая луна, В легком одеянии к поэту, Грешная, явилася она.

И под утро с нею из больницы Он бежал, поджарый азиат. И тому имелись очевидцы Не из легковерных, говорят.

Но дивиться этому не стали Местные бывалые мужи, Мол, такие случаи бывали В старину не раз, Омар-Гаджи.

И когда увидят все воочью, Что конца мой близится черед, Может быть, меня однажды ночью Молодая женщина спасет.

День ушел, как будто скорый поезд, Сядь к огню, заботы отложи. Я тебе не сказочную повесть Рассказать хочу, Омар-Гаджи.

В том краю, где ты, кавказский горец, Пил вино когда-то из пиал, Знаменитый старый стихотворец На больничной койке умирал.

И, превозмогающий страданья, Вспоминал, как, на закате дня К женщине скакавший на свиданье, Он загнал арабского коня.

Но зато в шатре полночной сини Звезды увидал в ее зрачках, А теперь лежал, привстать не в силе, С четками янтарными в руках.

Почитаем собственным народом, Не корил он, не молил врачей. Приходили люди с горным медом И с водой целительных ключей.

Зная тайну лекарей Тибета, Земляки, пустившись в дальний путь, Привезли лекарство для поэта, Молодость способное вернуть.

Но не стал он пить лекарство это И прощально заявил врачу: - Умирать пора мне! Песня спета, Ничего от жизни не хочу.

И когда день канул, как в гробницу, Молода, зазывна и смела, Прикатила женщина в больницу И к врачу дежурному прошла.

И услышал он: Теперь поэту Только я одна могу помочь, Как бы ни прибегли вы к запрету, Я войду к поэту в эту ночь!

И, под стать загадочному свету, Молода, как тонкая луна, В легком одеянии к поэту, Грешная, явилася она.

И под утро с нею из больницы Он бежал, поджарый азиат. И тому имелись очевидцы Не из легковерных, говорят.

Но дивиться этому не стали Местные бывалые мужи, Мол, такие случаи бывали В старину не раз, Омар-Гаджи.

И когда увидят все воочью, Что конца мой близится черед, Может быть, меня однажды ночью Молодая женщина спасет.