Мой Апокалипсис

Марии Николаевне Дириной Au nom de Dieu, gardez-vous bien D’aller publier ma mystère. Lafontaine 1 Когда любви незнаменитой, Мятежной, беглой и живой Я посвящал души открытой И беспокойство и покой; Когда надеждою виновной В часы общественного сна Невольно мучилась она И в мир поэзии любовной, Уединенна и нежна, Летала с музой многословной; Когда рогатая луна, Богиня женских упований, И ночи мрак, и вздор желаний Мою нестройную мечту, Как сон волшебный, чаровали И пустяками занимали Младого сердца пустоту, — Чужим исполненный предметом, Я обещался вам тогда Всё объяснить; — но вот беда: Я, право, не гожуся летом Для вдохновенного труда. Теперь свободнее мой гений: Он рад по-прежнему для вас Забыть оковы сонной лени, Увидеть радостный Парнас, Непринужденными стихами Вниманье ваше утомлять И откровенно — перед вами — Великий пост воспоминать. 2 Пора любовной лихорадки, Невозвратимая пора! Еще я помню, как вчера, Моей камены беспорядки, Мои немые вечера, И цвет прославленной перчатки, И почерк нежного пера! 3 Ты прав, ты прав, о сын Давида! Всё суета, всё суета! Как безрассудна, как пуста Нам присужденная Киприда! С каким доверчивым огнем Красе жеманной и надменной Мы чувство сильное даем Души, впервые пробужденной! Как часто юноша певец Для ней восторгами играет И мирты слабости вплетает В свой олимпический венец! Она манит поэта взгляды, Внимает сладостным стихам; Но где награда за награды И фимиам за фимиам? Чужда божественного дара, Питая чувственным свой ум, Она ласкает, как фигляра, Творца могущественных дум. 4 Поэту радости и хмеля… и т. д. 5 Но где ж она и кто ж она, Моя прошедшая царица? Есть знаменитая страна, Есть знаменитая столица; На берегу веселых вод, В дыму торжественных сражений России всемогущий гений Ее воздвиг среди болот. И ныне градом просвещенья Она по северу слывет, Торгует, блещет и растет, Имеет даже наслажденья; Но только эта сторона Не пробуждает вдохновенья, Для душ высоких — не годна, И там-то место, где она, Душа сего стихотворенья! Примечания Моей Камены беспорядки — Здесь говорится о стихах, Которых множество мой гений В минуты сладких заблуждений Писал на миленьких листах: Мечты, элегии — безделки, Они и все — не хороши. В них мысли — вздор, а чувства мелки И нет ни вкуса, ни души. Так поднебесная Венера За месяц вздохов и тоски Внушила мне лишь пустяки. Вот вам отрывок для примера, Как заблуждался мой Пегас: «Любовь, любовь, я помню живо Счастливый день, как в первый раз Ты сильным пламенем зажглась В моей груди самолюбивой! Тогда все чувства бытия В одно прекрасное сливались; Они светлели, возвышались, И гордо радовался я!» Как это вяло, даже тёмно, Слова, противные уму, Язык поэзии наемной И жар, не годный ни к чему! Как принужденны и негладки Четыре первые стиха! Как их чувствительность плоха, Как выражения не кратки! Конец опять не без греха: В одно прекрасное сливались — Они светлели, возвышались. Какая мысль! и что оно Тут неуместное «одно»? И как они сюда попались? Тогда все чувства бытия — Какие, спрашиваю, чувства? Тут явная галиматья И без малейшего искусства! И гордо радовался я — К чему, зачем такая радость, И что она, и где она, В уме иль в сердце? — Здесь видна Нерассудительная младость И сумасшедшие Мечты Без нежности и красоты. Мои немые вечера — Здесь разумеются часы, В тиши потерянные мною, Когда я прихотям красы Усердно рабствовал душою. Бывало, месяц золотой Едва над Эмбахом зажжется, Иду по улице кривой, И сердце прыгает и бьется; Пришел — сажусь, по сторонам Брожу влюбленными глазами, И односложными словами Ласкаю любопытству дам. Дадут огня . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Один из этих вечеров Вам, верно, памятен доселе: Он был на Фоминой неделе. Тогда, задумчив, нездоров, Я много слушал голосов, А сам молчал красноречиво, Смотря на краску потолка. Глаза тускнели — и лениво Держала голову рука. Мечты Камены и Амура Порой рождалися во мне; Меж тем в почтенной тишине Читались сказки Дарленкура. Я чувствовал, я понимал . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И цвет прославленной перчатки — Перчатка палевого цвета, Весьма красива и нежна. С руки прекрасного предмета Она была подарена В любви сопернику поэта; За то обиженным певцом В посланье гордом и живом Тогда же мстительно воспета. Счастливый юноша хранит Сию прелестную перчатку, Подарок матери харит, Души значительную взятку. Он, верно, глядя на нее, Воображение свое Надеждой сладкою ласкает И в очарованных мечтах На славных Невских берегах При свете месяца гуляет. И почерк нежного пера — Не знаю как — и может быть, Мне и не должно, и опасно Стихами шутки непристрастной И здесь, и с вами говорить Об этой истине прекрасной: Питомцы низменных отрад, Судьи подсолнечного света Нередко скромного поэта За мысли чистые бранят; Теперь божественная муза В делах и чувствах невольна, Как век священного союза, Как М...нова жена. И посему-то — на молчанье Решился я переменить Мое усердное желанье И этот стих вам объяснить. Безумно было ожиданье — Прошу заметить, как правдивы, Естественны и глубоки, Как удивительно учтивы Слова и мысли сей строки! Безумно было ожиданье! — Тут много сказано, тут есть Самостоятельная честь И благородное признанье В непоэтических делах, Стихотвореньях и мечтах. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Еще заметьте слово: было. Недаром сказано оно: Им навсегда умерщвлено Всё, что недавно и давно Мне сильно голову кружило, Всё, что: поэта научило Желать, не ведая чего, И дар священный Аполлона С холмов возвышенных его Сводить к подошве Геликона. Но, слава господу! прошла Любви могучая тревога; Огонь дельфического бога Опять живит мои дела, Опять спокойна и светла Моя житейская дорога! Эпилог Довольно я наговорил, Довольно ясны объясненья! Я знаю — в них я погрешил Против общественного мненья, Против Кипридиных детей. Быть может — юношеских дней Мечты нескрытные, живые Где-где веселости моей Внушали мысли удалые. Я виноват; но знаю — вы Поэта вашего поймете И шутку вольной головы Невинной шуткой назовете.