Мой альбом, где страсть сквозит без меры В каждой мной отточенной строфе, Дивным покровительством Венеры Спасся он от ауто-да-фэ.

И потом — да славится наука! — Будет в библиотеке стоять Вашего расчётливого внука В год две тысячи и двадцать пять.

Но американец длинноносый Променяет Фриско на Тамбов, Сердцем вспомнив русские берёзы, Звон малиновый колоколов.

Гостем явит он себя достойным И, узнав, что был такой поэт Мой (и Ваш) альбом с письмом пристойным Он отправит в университет.

Мой биограф будет очень счастлив, Будет удивляться два часа, Как осёл, перед которым в ясли Свежего насыпали овса.

Вот и монография готова, Фолиант почтенной толщины: «О любви несчастной Гумилёва В год четвёртый мировой войны».

И когда тогдашние Лигейи, С взорами, где ангелы живут, Со щеками лепестка свежее, Прочитают сей почтенный труд,

Каждая подумает уныло, Лёгкого презренья не тая: «Я б американца не любила, А любила бы поэта я».