[1]
А в лёгком утреннем тумане Над скалами береговыми Ещё переливалось имя, Звенело имя Муаяни.
[2]
Весь двор, усыпанный песком Просеянным и разноцветным, Сиял — и бледносиний дом Ему сиял лучом ответным.
В тени его больших стропил С чудовищами вырезными Огромный кактус шевелил Листами жирными своими.
А за стеной из тростника, Работы тщательной и тонкой, Шумела Жёлтая река, И пели лодочники звонко.
Ю-Це ступила на песок, Обворожённая сияньем, В лицо ей веял ветерок Неведомым благоуханьем.
Как будто первый раз на свет Она взглянула, веял ветер, Хотя уж целых восемь лет Она жила на этом свете.
И благородное дитя Ступало робко, как во храме, Совеем тихонько шелестя Своими красными шелками,
Когда, как будто принесён Рекой, раздался смутный рокот. Старинный бронзовый дракон Ворчал на бронзовых воротах:
— Я пять столетий здесь стою, А простою ещё и десять: Задачу трудную мою Как следует мне надо взвесить.
3
Не светит солнце, но и дождь Не падает; так тихо-тихо; Что слышно из окрестных рощ, Как учит маленьких ёжика.
Лай-Це играет на песке, Но ей недостаёт чего-то, Она в тревоге и тоске Поглядывает на ворота.
— «Скажите, господин дракон, Вы не знакомы с крокодилом? Меня сегодня ночью он Катал в краю чужом, но милом». —
Дракон ворчит: «Шалунья ты, Вот глупое тебе и снится; Видала б ты во сне цветы, Как благонравная девица…» —
Лай-Це, наморщив круглый лоб, Идёт домой, стоит средь зала И кормит рыбу-телескоп В аквариуме из кристалла.
Её отец среди стола Кольцом с печатью на мизинце Скрепляет важные дела Ему доверенных провинций.
— «Скажите, господин отец, Есть в Индию от нас дороги, И кто живёт в ней, наконец, Простые смертные иль боги?» —
Он поднял узкие глаза, Взглянул на дочь в недоуменьи И наставительно сказал, Сдержать стараясь нетерпенье:
— «Там боги есть и мудрецы, Глядящие во мрак столетий, Есть и счастливые отцы, Которым не мешают дети». —
Вздохнула бедная Лай-Це, Идёт, сама себя жалея, А шум и хохот на крыльце И хлопанье ладош Тен-Вея.
Чеканный щит из-за плеча Его виднеется, сверкая, И два за поясом меча, Чтоб походил на самурая.
Кричит: «Лай-Це, поздравь меня, Учиться больше я не стану, Пусть оседлают мне коня, И я поеду к богдыхану». —
Лай-Це не страшно — вот опушка, Квадраты рисовых полей, Вот тростниковая избушка, С заснувшим аистом на ней.
И прислонился у порога Чернобородый человек; Он смотрит пристально и строго В тревожный мрак лесных просек.
Пока он смотрит — тихи звери, Им на людей нельзя напасть. Лай-Це могучей верой верит В его таинственную власть.
Чу! Голос нежный и негромкий, То девочка поёт в кустах: Лай-Це глядит — у незнакомки Такая ж ветка в волосах,
И тот же стан и плечи те же, Что у неё, что у Лай-Це, И рот чуть-чуть большой, но свежий На смугло-розовом лице.
Она скользит среди растений: Лай-Це за ней, они бегут, И вот их принимают тени В свой зачарованный приют.
