Только над городом месяц двурогий Остро прорезал вечернюю мглу, Встал Одиссей на высоком пороге, В грудь Антиноя он бросил стрелу.
Чаша упала из рук Антиноя, Очи окутал кровавый туман, Лёгкая дрожь… и не стало героя, Лучшего юноши греческих стран.
Схвачены ужасом, встали другие, Робко хватаясь за щит и за меч. Тщетно! Уверены стрелы стальные, Злобно-насмешлива царская речь:
«Что же, князья знаменитой Итаки, Что не спешите вы встретить царя, Жертвенной кровью священные знаки Запечатлеть у его алтаря?
Вы истребляли под грохот тимпанов Всё, что мне было богами дано, Тучных быков, круторогих баранов, С кипрских холмов золотое вино.
Льстивые речи шептать Пенелопе, Ночью ласкать похотливых рабынь — Слаще, чем биться под музыку копий, Плавать над ужасом водных пустынь!
Что обо мне говорить вы могли бы? — Он никогда не вернётся домой, Труп его съели безглазые рыбы В самой бездонной пучине морской. —
Как? Вы хотите платить за обиды? Ваши дворцы предлагаете мне? Я бы не принял и всей Атлантиды, Всех городов, погребённых на дне!
Звонко поют окрылённые стрелы, Мерно блестит угрожающий меч, Все вы, князья, и трусливый и смелый, Белою грудой готовитесь лечь.
Вот Евримах, низкорослый и тучный, Бледен… бледнее он мраморных стен, В ужасе бьётся, как овод докучный, Юною девой захваченный в плен.
Вот Антином… разъярённые взгляды… Сам он громаден и грузен, как слон, Был бы он первым героем Эллады, Если бы с нами отплыл в Илион.
Падают, падают тигры и лани И никогда не поднимутся вновь. Что это? Брошены красные ткани, Или, дымясь, растекается кровь?
Ну, собирайся со мною в дорогу, Юноша светлый, мой сын Телемах! Надо служить беспощадному богу, Богу Тревоги на черных путях.
Снова полюбим влекущую даль мы И золотой от луны горизонт, Снова увидим священные пальмы И опенённый, клокочущий Понт.
Пусть незапятнано ложе царицы, — Грешные к ней прикасались мечты. Чайки белей и невинней зарницы Тёмной и страшной ее красоты».
